22 июля. События, события. Третьего дня вечером М. Б. получила от Коли две телеграммы. Одна: «Квартира ограблена, приезжайте». Вторая: «Ложная тревога, квартира только взломана». Мар. Б. поехала. Взломаны двери и в парадном ходу, и в черном. В парадном вырезана целая планка, вынут крючок и пр. Но ворам помешала вешалка, придвинутая к парадной двери. Она упала, загромыхала и они убежали.
Событие второе. Боба купил рыболовный крючок, и на этот крючок поймалась… кошка. Он поставил удочку в угол, кошка стала баловаться с нею — и хвать крючок. Крючок впился ей в язык. Лида и Елена к ветеринару —искали, искали, нигде не нашли. Наконец, какой-то неказистый человечек в аптеке сказал им: идите за мною. Они пошли. Человечек не торопился. Он заходил в лавки, покупал папиросы, захватил с собою еще какого-то длинного верзилу. Наконец пришли к вагону, вынули ключ, отперли вагон —и человечек
1925 сказал: дай языкодержатель. Оказалось, что это и
был ветеринар. Через минуту кот был спасен. Девушки ополоумели от радости и забыли дать человечку деньги.
Событие третье. Я кончил свою ерунду «Сердечкин». Боюсь перечесть, до того нехорошо. Фразисто, пухло, сшито белыми нитками. Единственное достоинство: новая тема, впервые затронутая.
Мура узнала букву д. Жарко с утра и благодатно — день торжественный, бессмертный — наполненный собою — апогей лета. Хочется что-то такое с ним сделать — чтобы не забыть до могилы. У Бобы болит рука, не мог спать.
июля. Вчера купался дважды — и в море, и в реке. На пляже было дивно. Приехала Татьяна Богданович. Она живет в Шувалове. Опять без работы. Нужда вопиющая. Я дал ей немецкую книжку, полученную мною от Ломоносовой. Был воспитатель Бобы. Я читал Татьяне Александровне свою статью. Над нею еще много работы, но она не так плоха, как мне казалось. Нужно только не скулить, а работать. М. Б. сказала, что мои занятия с Мурой — «издевательство над бедною девочкой». Сообщают, что от Репина
*
есть адресованное мне письмо*.
июля. Вчера опять был «роскошный» день. Валялся на пляже — с американцем Massel’ом, а попросту Майзелем, евреем, инженером, который прожил в Америке 26 лет — и приехал погостить к своему брату, доктору, заведующему здешним курортом. Купался в море два раза. Вечером приехала Лида и привезла мне книги, о которых я не смел и мечтать: James Joyce «Ulysses», Frank Harris «Oscar Wilde» и проч. Кроме того — письмо от Репина, написанное 7-го июня и пролежавшее в Русском Музее два месяца!! А также письмо от Сапира, что он будет у меня в субботу. Это так взволновало меня, что я почти не спал эту ночь. Читал запоем Harris’a о Wil- de’e, прочел кокетливую статью Bernard’aShaw, самохвальные Appendices87 самого Harris’a и половину первого тома. Любопытно: книга Harris’a издана тем самым издателем Brentano, о котором мне вчера говорил Mr. Massel: сын этого Brentano ухаживает за дочерью Mr. Massel’a
1 августа. Был вчера в городе, по вызову Клячко. Оказывается, что в Гублите запретили «Муху Цокотуху». «Тараканище» висел на волоске — отстояли. Но «Муху» отстоять не удалось. Итак, мое наиболее веселое, наиболее музыкальное, наи- 1925
более удачное произведение уничтожается только потому, что в нем упомянуты именины!! Тов. Быстрова очень приятным голосом объяснила мне, что комарик — переодетый принц, а Муха — принцесса. Это рассердило даже меня. Этак можно и в Карле Марксе увидеть переодетого принца! Я спорил с нею целый час — но она стояла на своем. Пришел Клячко, он тоже нажал на Быстрову, она не сдвинулась ни на йоту и стала утверждать, что рисунки неприличны: комарик стоит слишком близко к мухе, и они флиртуют. Как будто найдется ребенок, который до такой степени развратен, что близость мухи к комару вызовет у него фривольные мысли!
Из Гублита с Дактилем в «Кубуч». По дороге увидал Острецова — едет на извозчике —с кем-то. Соскочил, остановился со мной у забора. Я рассказал ему о прижимах Быстровой. Он обещал помочь. И сообщил мне, что моя книжка о Некрасове очень понравилась Г. Е. Горбачеву, — «Григорию Ефимовичу», как он выразился.
Итак, мой «Крокодил» запрещен, «Муха Цокотуха» запрещена, «Тараканище» не сегодня завтра будет запрещен, но Григорию Ефимовичу нравится мой ненаписанный Некрасов.
II. Дактиль. — У фининспектора не был. — Денег нет ниоткуда. Словом, весь мой режим разбит, вся работа к чертям. Со смертью в сердце приехал я в Курорт, разделся и кинулся в воду — в речку и старался смыть с себя Гублит, «Кубуч», Быстрову, фининспектора — и действительно, мне стало легче. Ну, хорошо, сожми зубы — и пиши о Некрасове.
Мура. «Папа, сегодня со мною была маленькая трагедия» (она упала на ведро, где рыбы). Я выслушал ее и спросил: «А что такое трагедия?» — «Трагедия это… ну как тебе объяснить? Я сама не знаю, что такое трагедия».
