13 апреля. Сегодня вечером первое представление «Сэди». Почему это меня волнует? Неизвестно. Но я не сомкнул глаз всю ночь, и вчера, под чудесными звездами, бродил одиноко по городу. Просто я сроднился с театром и заразился волнением всей этой шайки, которая зовется «Комедия». Шайка такая. Папариго- пуло — вежливый, чинный, литературный, словно созданный для сношений с Гублитом, Реперткомом и пр. Автор «Метелицы», которую цензура кромсала, кажется, 1 1/2 года, 30 лет. Пишет роман о театре. Сейчас за 500 р. написал агитационную пьеску для какого-то из Красных театров и зовет ее позором своей жизни.
Голичников — человек в поддевке. С. Н. Надеждин — постановщик «Сэди». К моему удивлению, оказался неплохим режиссером. Чудесно показывает каждому актеру, как нужно играть. Причем чаще всего пользуется методом пародии: «Ты, Павлуша, сыграл вот так» — и выходит в тысячу раз лучше. Но актеры оказались плохой глиной даже в этих твердых руках. Особенно плох некий старец, которому нужно играть иронического умного доктора. Сам он — сплошное разжижение мозга. Ни одной умной интонации у него нет. Надеждин бьется с ним, как с двухлетним младенцем, и в конце концов придумал: «Поднимайте брови. Разгладьте сердитки на лбу! Когда хотите сделать умное замечание, поднимайте брови». И действительно доктор стал казаться умнее. Рутковская и Чайка (пасторша и докторша) — играют как дрессированные болонки, «не портя ансамбля». Там, где нужно улыбаться, они улыбаются, где нужно возмущаться, они возмущаются, но ни одной изюминки таланта! Недурен Курзнер, бывший оперный бас — в роли Хорна. Когда посоветуешь ему какое-нибудь место сыграть вот так-то, он говорит: «спасибо, вы даете мне новую краску».
Надеждин играет пастора. Он установил очень 1926
благородный тон, взгляд у него стал потусторонний, получилась очень недурная фигура, но смертельно однообразная. Я сказал ему об этом и дал ему несколько советов насчет того, как внести в эту роль несколько взрывов ярости. Он очень внял моим советам, совершенно переделал всю роль, и я только тогда понял, какой это умный актер.
Теперь гораздо лучше! — сказал я ему.
Нет! — возразил он. — Так сценичнее, но первый образ — вернее.
В этом чувствуется подлинный художник. Я думал, что он гораздо хуже.
Грановская изумительна. Мешковатая, усталая, полумертвая женщина, с больными ногами. Затуркана, замучена так, что кажется, если дать ей прилечь, она моментально рассыпется. Когда глядишь на нее, испытываешь самую острую жалость: до чего довели человека! Репетирует она с 10 до 5, а потом едет на минуту домой — и сейчас же назад на спектакль. Выступает каждый, каждый день. Она одна держит собою весь театр — своими нервами, своею личностью. Ей надо быть талантливой за всех — за вялую Рут- ковскую, за дряблую Чайку, за деревянного Кякшта. Похоже, что все сели на ее спину и она должна их нести. Нужно видеть, как на каждой репетиции она поднимает их всех, будоражит, гальванизирует. И все дело не в механическом брио, не в наигранной веселости, а в переливчатой, многообразной игре. Игра ее именно переливчатая: вы никогда не можете привесить к отдельным моментам ее игры тот или иной ярлык: вот это — гнев, вот это — радость, вот это — удивление, вот это — страх. Все у нее перемешивается — переливается из одного состояния в другое, и такие переходы у нее ценнее всего. Это и дает иллюзию жизни. Актеры до сих пор, изображая a + b, сосредоточивались на a и b, а она на +. Кроме того, она вечная изобретательница новых приемов. Страх она изображает не так, как это принято изображать, а совершенно по-новому. Радость тоже. Гнев тоже. Как будто в какой-то клинике она специально всю жизнь изучала, как люди пугаются, радуются и т. д. Чувствуется колоссальная наблюдательность, зоркий глаз, для которого вся жизнь — матерьял для искусства. Никаких иллюзий насчет «Сэди» я не питаю. На репетиции явно обозначился полный провал. Скуука! Художник Левин вместо Паю-Паю устроил какие-то Озерки. Те сцены, когда нет Грановской, хоть не смотри.
Мура: Я придумала детское слово. Вкуснянка вместо запеканка.
А «Сэди» провалилась. В конце спектакля не было ни одного хлопка. Меня это не очень потрясло, но мне больно, что это отва- 1926 дит меня от театра. Надеждин прямо плох, — пустое
место, очень скучное. Грановская — играет через силу, — слишком ноет в 3-м акте. Игра ее на первом представлении — была раз в десять хуже, чем на первой репетиции. Да и не дело театра «Комедия» играть серьезную трагедию. Публика ждала не того. Третий акт непременно нужно переделать. Очень хороша Рутковская — вылитая Елена Васильевна Пономарева, подруга А. Ф. Кони.
Ох, как грустно, что мне и в эту ночь не заснуть.
