Был я у Бена Лившица. То же впечатление душевной чистоты и полной поглощенности литературой. О поэзии он может говорить по 10 часов подряд. В его представлении — если есть сейчас в России замечательные люди, то это Пастернак, Кузмин, Мандельштам и Константин Вагинов. Особенно Вагинов. Он даже сочинил о Вагинове манифестальную статью для чтения в Союзе Поэтов и — читал ее мне. Он славит Вагинова за его метафизические проникновения. Странно: наружность у него полнеющего пожилого еврея, которому полагалось бы быть практиком и дельцом, а вся жизнь — чистейшей воды литератора. Между прочим, мы вспомнили с ним войну. Он сказал: — В сущности, только мы двое честно отнеслись к войне: я и Гумилев. Мы пошли в армию — и сражались. Остальные поступили как мошенники. Даже Блок записался куда-то табельщиком. Маяковский… но впрочем, Маяковский никого не звал в бой…
— Звал, звал. Он не сразу стал пацифистом. До того как написать «Войну и мир», он пел очень воинственные песни.
У союзников французов Битых немцев целый кузов, А у братьев англичан Битых немцев целый чан.
Бабель все не приезжает из Москвы. Беремен- 1926
ная Тамара Владимировна ждет его, а он в Москве пытается получить свой заработок из Кино (правление коего попало под суд) и из «Красной Нови».
Я сказал Сейфуллиной, что она пишет очень неряшливо. — Да, сказала она, — я ведь очень по-хулигански отношусь к своему делу. Пишу быстро, без помарок. Вот только с Каин-Кабаком много возилась.
Третьего дня получил новый подарок от Ломоносовой: 2 банки дивного какао Вангутен, кофточку для Муры и шоколад.
Это меня страшно обрадовало!
7 мая. Сегодня Мура:
Папа, кем ты меня сделаешь?
Не знаю…
А ты, мама?
Не знаю.
Сделай меня художницей.
Это после рассматривания картин Третьяковки.
20 мая. Я в Луге. У Любовь Андреевны Луговой. Последние ночи совсем не сплю — и противен себе, как сифилитик. 15 мая стали печатать в «Красной газете» «Бородулю», но такими небольшими порциями, что сразу угробили вещь. У Любовь Андреевны мне хорошо. У нее отличный домик, и она — добрая женщина. Ее преданность Луговому изумительна. Вся комната — все стены превращены в иконостас, где единственное божество — ее неталантливый муж. Ей он искренне представляется величайшим и благороднейшим гением, и искренне презирает всех других литераторов за то, что они затмили его славу. После его смерти ей пришлось очень тяжело — во время революции она стала кухаркой в Доме Литераторов (где отморозила себе концы пальцев, чистя пуды мерзлой картошки), но и в этом она не потеряла своей гордости: стоя у гнусной плиты, она ни на миг не забыла, что она «жена Лугового».
Мою «Белую Мышку» (по Лофтингу), предложенную мною в Госиздат, Лилина отвергла и написала о ней такой отзыв, который нужно сохранить для потомства: [Вклеен листок. — Е. Ч.]
Это автограф подлой Лилиной:
К. Чуковский
«Приключения белой мыши» очень сомнительная сказочка. Никаких законов мимикрии в ней нет, а антропоморфизма хоть отбавляй.
1926 Боюсь, что нас будут очень ругать за эту сказоч
ку. Тут как-то все очень очеловечено вплоть до лошади, которая живет в кабинете.
Кажется, 5 июня. Водворился у Штоль. М. Б. в городе. Эта неделя была пуста и страшна. Нас замучили письма Ломоносовой, зовущей меня в Италию, Мак грубо заявил мне о гнусном провале «Бородули», и Контроль задержал мою уже отпечатанную книгу о Некрасове — лишь оттого, что там сказано в двух местах государь император, а нужно — царь. Приехал сюда замученный, даже дивная природа не радует. Читаю Gilbert’a «Original Plays»[98] и не могу решить, совершенная ли это дрянь, или можно бы перевести ка- кую-нб. пьесенку.
[Вложен листок]:
Репин
Старый художник у моря живет, сединой убеленный.
В море вскипают валы, волны как время бегут.
Старец думает думу о жизни, шумящей как море.
Ветер искусству его вольную славу поет.
Радимов
1 июля 1926 г.
10 июля, суббота. В Луге. Блаженствую. Вчера Лида отряхнула прах родительского дома — уехала с дачи в город искать себе службы. Коля, Марина и Татка — совершенно неожиданно оказались у меня на даче — на моем иждивении. Пропадает лето, не могу отдыхать. Сегодня в городе идет необыкновенный процесс: судят доктора Лебедева, который (совместно с другим доктором) написал письмо в редакцию о том, что служащая в больнице врачиха обращалась с сиделкой нисколько не грубо и не заставляла ее подавать себе шубу. За это письмо в редакцию, являющееся опровержением напечатанной в газете заметки, обоих докторов привлекли за клевету — хотя письмо в газете не появилось. Газета не напечатала письма, но возбудила против его авторов преследование. Более чудовищного издевательства над свободой печати и представить себе нельзя. Вчера вечером был у Лебедева, он бодрится, но нервы вздернуты у него до крайности.
