Маршак сказал ему, что он должен говорить объективно, он ответил: «Но тогда я не могу говорить эмоционально!» и пр. Теперь у Маршака много неприятностей. Ушел из-за него Олейников, проведенный им в редакторы «Ежа». Олейников, донской казак, ленивый и упрямый, очень талантливый, юморист по природе, был счастлив, когда дорвался до возможности строить журнал без Маршака. Он сразу пригласил художников нелебедевской партии, ввел туда свой стиль — и работа закипела. Но Маршак «вмешался» — и Олейников подал в отставку. Вчера вдруг обнаружилось, что он перешел в «Молодую гвардию». И перетянул туда других отщепенцев от Маршака — Житкова и Бианки. Этот триумвират очень силен. Когда вчера это дошло до Ангерта, он разъярился и предложил, чтобы Маршак отстранился от «Ежа», — надеясь уговорить Олейникова при таких условиях остаться. Но я думаю, что уже поздно. У меня вчера было устроено совещание. Характерна нынешняя «манера говорить» у Маршака. Он пришел ко мне, когда у меня сидел Ангерт, и стал говорить о своих печалях. Я пробую вставить слово. Он кричит: «Не перебивайте!» Ан- герту тоже: «Не перебивайте!» Как будто он читает стихи. Он рассказывает о своих бессонницах, об ужасной своей усталости, о том, сколько он сделал для Олейникова, для Житкова и т. д., — и спрашивает совета, что делать. Ангерт в простоте отвечает: «Ваш вопрос заключает в себе четыре вопроса. По первому вопросу.» Но Маршак и не желает слушать советов. Он всегда знает, что делать, а спрашивает совета только для того, чтобы не выводить своих собеседников из орбиты своего я. Чтобы изнурить нас собою.
26/III1929. Вчера был у меня Зощенко. Я пригласил его накануне, так как Ангерт просил меня передать ему, чтобы он продал избранные свои рассказы в Госиздат для трехтомного издания. Зощенко не захотел. «Это мне не любопытно. Получишь сразу 15 тысяч и разленишься, ничего делать не захочешь. Писать бросишь. Да и не хочется мне в красивых коленкоровых переплетах выходить. Я хочу еще года два на воле погулять — с диким читателем дело иметь…» Очень поправился, но сердце болит. Хотел купить велосипед, доктор запретил. Зощенко весь захвачен теперь своей книгой «Письма к писателю», прочитал ее мне всю вслух. В ней нет для меня того обаяния, которое есть в других книгах Зо- щенки, но хотя вся она состоит из чужого материала, она вся — его, вся носит отпечаток его личности.
1929 1 апреля. День моего рождения. Утром от Муры
стихи: «Муха бедная была, ничего не принесла». Потом от Лиды палеховская табакерка. Дважды в ГИЗе: возня с «Бара- беком»: то хотели дать приложением к «Ежу» 48 страниц, то 32, то, наконец, 40. Приехал я домой, а дома пирог «наполеон», Марина, Тата, Боба, Лида, Коля и я — патриарх. Позвонил Тынянов, поздравил. Я счастлив, пошел уснуть. Боба для этого читал мне «Проселочные дороги»*. Потом через минут пять я проснулся и, чувствуя, что в доме «что-то происходит», оделся и вышел в столовую. Вижу: вся семья в сборе, освещение, и в тени, на диване, в коричневом платье сидит СТРАШНАЯ — моя сестра, с огромными глазами — с каким-то отпечатком застывшей и дряхлой молодости на нечеловечески-застывшем лице. У меня испуг смешался с дикой радостью и жалостью, — особенно когда она заговорила таким ненатурально- натуральным голосом — заговорила не вдруг, а через минуты три молчания — и как будто говорила не она, а кто-то другой за нее — лицо же не изменялось, как маска. Милая, — ей вообще трудно участвовать в наших житейских разговорах, она, говорят, целые дни проводит в оцепенелом молчании, а здесь она старалась быть «как люди», насиловала себя, говорила об одесских ценах, об отсутствии белой муки, о своих соседях, даже улыбалась нашим шуткам, но как ей было трудно это! Я страдал за нее, я чувствовал, какую она испытывает боль от такого непривычного ей напряжения, а наши инсценировали веселую семейную сцену, как будто все у нас уютно и радостно, как будто просто любимая тетка приехала к брату погостить. О, если бы удалось показать ее завтра Петрову!! О, если бы удалось мне заснуть хоть на минуту!
21/22 сентября. Опять еду в Кисловодск. Ночь. Не доезжая до Харькова. Дождь!!! Да какой! В моем купе ни души, но зверски пахнет уборной. Я думаю о заглавии для моего детского сборника: «Зайчики в трамвайчике», «Карабарас», «Львы в автомобиле», «Ребята и зверята», «ВеселаяАфрика». Спал в вагоне — от 6 часов вечера до 12 ночи. Прошлую ночь не заснул ни на миг. Выдумал загадку:
Колючий, но не ежик, Бегает без ножек.
Перекати-поле.
Прочитал записки Бориса Чичерина. Очень талантливо, и умно, и совестливо. Читаю Эшу да Кайроша. Разбираю письма детей ко мне — уже 251 письмо.
Утро 22-го. Чем дальше еду, тем холоднее.
Перерабатываю Уитмэна на новый лад. Очень 1929
жалею, что до сих пор (с 1923 года) не могу пристроить эту книгу. Ветер гнет бурьяны. Завтра у Лиды операция аппендикса.
Настоящая буря. Ветер свищет. Дождь бьет по вагону (9 часов).
10 часов. Удираем из-под тучи.
