В комнате на висячей книжной полке тесно вдвинуты книги Гете и других немцев. На столе портреты Ленина и Сталина. Диванчик, на котором мы сидели, утлый. Сядешь на один конец, другой поднимается кверху. «Я теперь больше волнуюсь, как бы не попасть на черную доску, мне это ужаснее всех рецензий. Третьего дня я попала, так как запоздала на первую лекцию. Ну ж и досталось от меня моим домашним».
Во всем, что она говорит, есть какая-то подлинность, ни капли кокетства или фальши. Заговорили о Горьком. Оказывается, она его ненавидит до глупости. «Сама своими глазами видела договор, по которому Горький получает свой гонорар валютой; ежедневно, не исключая и праздников, ему должны платить столько-то и столько-то долларов — позор: выкачивать из страны в такое время валюту!! Кроме того, я считаю, что он пустопорожний писатель, ну вот как пустой стакан, чем его ни нальют, то в нем и есть. Теперь он громит всех немарксистов, но я помню, как в Ленинграде меня однажды потянуло к нему, я хотела говорить с ним о марксизме, он с таким презрением сказал мне: «Только предупреждаю вас, что я не марксист», и т. д. и т. д. Обычные нападки на Горького. Пригласила меня обедать, но, видимо, почувствовала облегчение, когда я отказался, т. к. обед очень скудный. Готовит сестра Мариэтты, скульпторша. Тут же и Мариэттина девочка — лет 14-ти, в переходном возрасте, крепкая, но неуклюжая армяночка.
Мариэтта ждет приезда мужа.
«А известности своей я никак не чувствую. В институте путают мою фамилию, мало кто знает, чем я занимаюсь, и вообще с октября я не видаю людей, которые читали бы меня. Да и раньше не видела».
От нее я ушел к Зелинскому. Он указал мне, какие места у Коли он считает наиболее уязвимыми, и дал очень четкие советы, как выпрямить идеологическую линию.
В нем есть какая-то трещина, в этом выдержанном и спокойном джентльмене. «Ведь поймите, — говорил он откровенно, — пережить такой крах, как я: быть вождем конструктивистов, и вот… Этого мне [не] желают забыть, и теперь мне каждый раз приходится снова и снова доказывать свою лояльность, свой разрыв со своим прошлым* (которое я все же очень люблю). Так что судить меня строго нельзя. Мы все не совсем ответственны за те «социальные маски», которые приходится носить». Обед был очень плох, в доме чувствуется бедность, но Елена Михайловна
1931 так влюблена в своего чопорного, стройного, изыс
канно-величавого мужа, так смеется его шуткам, так откровенно ревнует его, а он так мило смеется над ее влюбленностью в красавца Завадского, что в доме атмосфера уюта и молодости. Я думал вчера, что я уезжаю, но Лядова не достала для меня билета и пришлось остаться еще на один день. О Зелинском какой-то рапповец сказал: «Вот идет наш пролетарский эстет». 3елинский пересказывал эту остроту с большим удовольствием… Правлю повесть Воронова «Детство». Удивительно неровная вещь. Первые страницы — классические, остальное — халтура и мусор. Вчера при помощи разных знакомств добыл бумаги, конвертов, карандашей — и чувствую себя счастливым человеком, страстно люблю новые письменные принадлежности.
Вчера в «Молодой Гвардии» беззубая рыже-седая Шабадиха сказала мне, что в «Asia» есть статья о детской литературе Эрне- стины Эванс, и в этой статье есть будто бы и обо мне. А я послал Эванс такое жёсткое сухое письмо, под влиянием разговора с Ионовым, который убедил меня, что условия, предложенные мне за «Крокодила» — кабальные. У меня вышло из головы, что 200 долларов — это по нынешним реальным ценам не 400 рублей, а больше тысячи. Осел!
5. Вчера произошла ужасная вещь. Носильщик взял у меня 50 рублей и обещал достать билет на поезд «Стрелу», отходящую в 12.30 ночи. Я очень был рад. Носильщик ручался наверняка. В 10 часов я пошел к Ионову, так как мне понадобилась веревочка, чтобы перевязать пакеты. Ионов угостил меня колбасой, чаем (я был очень голоден) и рассказал, что в Америке вышел мой «Крокодил» — в возмутительном, возмутительном виде. Грабеж! Чистая обираловка. 1122/2 доллара за «Крокодила» — черт знает что. (Я увидел в «Book Review»1 объявление о «Крокодиле» 15/Х1 31 г. — то есть через 2 дня после Мурочкиного погребения!) Потом, попрощавшись с Ионовым, я в сопровождении домработницы Шатуновских Фекти поехал в трамвае на вокзал с двумя пакетами, чемоданом и портфелем. На вокзале был носильщик, который должен был достать для меня билет на поезд «Красная Стрела». Он так уверенно обещал достать, что у меня не было никаких сомнений. Подхожу к нему, и оказывается, никаких билетов у него нету, и вот я на Октябрьском вокзале, глубокой ночью, выбился из сна, и что мне делать? Еду обратно, умирая от сонливости, с больным сердцем — везу назад чемодан и портфель — к Кольцову. Приехал в 2 часа ночи, позвонил к нему, разбудил, он с обычной своей задушевностью 1931
