Неуспех «Восковой персоны» тоже ощущается им очень болезненно. «Все так и говорят: Толстой написал жизнь Петра, а Тынянов — смерть. Толстой хорошо, а Тынянов — плохо».
К сожалению, я записываю это через две недели после его посещения — и многие разговоры забылись. После этого я видел мельком О. Форш. Она тоже пришиблена. «Пишу о Новикове и мартинистах, — роман, серьезно изучаю эпоху, каждую буквочку, сижу в Пушкинском Доме — и так увлеклась, а меня гоняют на с[нрзб.]ку».
Живет она теперь у Груздева — в чинной, чистоплюйной и бонтонной семье. Груздевы в ужасе от ее богемной неряшливости.
28/XII. Мягкая погода, снег. Мы с М. Б. решили поехать в Детское к Толстому. У меня есть дело к нему по поводу Бородули. Забежали к фининспектору, отпросились, отпустил. Сели не в тот трамвай. Приехали. Чудесно, снежно.
Не застали ни Толстого, ни Толстихи: она в Ленинграде, он в Москве. Дом у них действительно барский, стильный, но какой- то неуютный. Столовая как музей. Митя выскочил ко мне: «А!! Корней Ив. Чуковский». И сейчас же прочитал свои стихи:
Уж цвет незабудок нарос над травой, Пропали и сани и лыжи. А в Африке! Потрясающий зной, У нас много градусов ниже, —
и еще: Слушайте! Слушайте! Мне только 8 лет, а я — слушайте! — сочиняю такие стихи:
Май! Праздник! Сливаются флаги, знамена С зелеными листьями первого клена, С природой живой, расцветающей, первой Все против буржуйно-купеческой стервы!
Налетела на нас его бабушка, невыносимая Анастасия Кран- диевская, глухая, завитая, со вставными зубами и неумолимо болтливая. Она как будто боится, чтобы на секундочку не наступило молчание, и поливала нас разговором как из пожарной кишки. Митя ее страшно презирает, строит ей рожи, колотит ее.
Митя, как ты смеешь!
Она это заслужила.
Его позвали одеваться — идти в школу.
Чуковский, останьтесь. У нас есть комната для приезжающих. Совсем как у Льва Толстого.
Он ушел. Старуха, которая в последнее время ударилась в православие, повторяла несколько раз:
На социализме нельзя базироваться.
И рассказала с торжеством, что сама видела, как на Страстной неделе к плащанице тайком приходил Ал. Толстой и «все иконы выцеловал».
Он меня не видел, я на хорах стояла.
И Шишков верующий — его наш духовник исповедует, батюшка, который в нашем доме живет… На социализме нельзя базироваться.
Совсем сбрендила старая балалайка.
На половине дороги из Детского Села в Ленинград с нами случилась история: вдруг зашипело что-то в вагоне, брызнуло и какая-то женщина вбежала из другого отделения:
Остановите, остановите, тормоз!
Мы оба, я и М. Б., были уверены, что на нас идет встречный, и оба испытали торжественное, умиленное и спокойное чувство приближающейся совместной смерти. М. Б., ожидая толчка, обняла меня и защитила собой от удара. Но удара не произошло, какая-то женщина вместе с мужчиной схватила тормоз и остановила поезд, все стали выходить друг за дружкой. Если бы не остановили, люди выбили бы окна в вагоне, избили бы друг дружку в кровь, а тут вышли в поле на рельсы без особых увечий. И лишь тогда оказалось, что оснований для паники не было никаких: просто кочегар чистил трубы во время хода поезда. Кондуктор плакал, орал, что его засадят в подвал. И в конце концов обнаружилось, что у М. Б. пропали золотые часики (в виде браслета), которые я привез ей из Лондона в 1916 году и которые 1931
так любила Мурочка. Очевидно, кондуктор и еще два-три человека устроили панику нарочно, чтоб пограбить. Но все это ничто в сравнении с тем торжественным чувством пред- смертия, которое и сейчас еще не испарилось во мне.
Был сейчас в Институте по восстановлению работоспособности увечных детей им. проф. Турнера. В Институте раскраска «функциональная» — одна половинка двери розовая, другая зеленая, одна стена желтая, а другая розовая, — «раскраска стен имеет воспитующее значение».
Доктор рассказывает, что дети главным образом скандалят в марте и апреле. «И я вам ручаюсь, что вот эта Тося непременно начнет в марте бузить». Показал мне целый ящик воровских и смертоубийственных орудий, отнятых у детей. Рассказывал о трудновоспитуемых, например, о Коле Зайцеве, который обещал их поджечь (когда они жили на даче), и им пришлось дежурить по ночам, оберегая дом от поджигателя.
Оттуда к Житкову, т. к. Лида мне сказала, со слов Виталия Би- анки, будто вторую часть «Вавича» зарезали. Оказывается, слухи преждевременны. Житков весь захвачен историей с самобичеванием критиков, которые в Союзе Писателей сами себя распустили. Рассказывает, — что, когда Эйхенбауму было предложено подвергнуть себя самокритике, то есть разругать всю свою прежнюю деятельность, Эйхенбаум сказал:
Нужно подвергать себя самокритике до того, как что-нибудь напишешь, а не после.
Такая версия была мне неизвестна, но мне по крайней мере десять человек по-разному сообщили об этой реплике Эйхенбаума. Одни говорили, будто бы он сказал:
Моя специальность не самокритика, а критика. Вот сейчас я написал книгу о Толстом, ее и критикуйте…
