Вчера я был с мисс Ли в Музее революции. Безвкусно и бала- ганно. Насколько лучше этот же музей у нас в Ленинграде! Все эпохи даны в одном и том же стиле. Шестидесятые годы имеют такое же оформление, что и 1905 и 1917 г. Нет исторической атмосферы, все вымазано кумачовой краской, и халтурщики-гиды в каждой комнате орут, надрываясь, одну и ту же банальщину. Ада Гуревич показывала нам все эти вульгарные и малоинтересные штуки, рассчитанные на лошадиную психику. Я хотел увидать Каракозова, но оказалось, что он представлен… кадрами фильма «Дворец и крепость»*. Я обозлился и пошел спать. Вечером позвонил мне Пастернак. «Приходите с Чукоккалой. Евг. Влад. очень хочет вас видеть». Я забыл, кто такая Евг. Влад., — и сказал, что буду непременно. Но проспал до 10 ч. — и поздно пошел по обледенелым улицам на Остоженку в тот несуразный дом со стеклянными сосисками, который построен его братом Александром Леонидовичем. Весенняя морозная ночь. Звезды. Мимо проходят влюбленные пары с мимозами в руках. У подъезда бывшей квартиры Пастернака вижу женскую длинную фигуру в новомодном пальто, которое кажется еще таким странным среди всех прошлогодних коротышек. Она окликает меня. Узнаю в ней бывшую жену Пастернака, которую видел лишь однажды. Она тоже идет к Б. Л. и ждет грузина, чтоб пойти вместе. Грузин опоздал. Мы идем вдвоем, и я чувствую, что она бешено волнуется. «Первый раз иду туда, — говорит она просто. — Как обожает вас мой сын. Когда вы были у нас, он сказал: я так хотел, чтобы ты, мама, вышла к Чуковскому, что стал молиться, и молитва помогла». Пришли. Идем через двор. У Пастернака длинный стол, за столом Локс, Пильняк с Ольгой Сергеевной, 3инаида Николаевна — (новая жена Пастернака), А. Габричевский, его жена Наташа (моя родственница по
1932 Марине), брат Пастернака, жена брата и проч. Че
рез минуту после того как вошла Евг. Вл., — стало ясно, что приходить ей сюда не следовало. З. Н. не сказала ей ни слова. Б. Л. стал очень рассеян, говорил невпопад, явно боясь взглянуть нежно или ласково на Евг. Вл. Пильняки ее явно бойкотировали, и ей осталось одно прибежище: водка. Мы сели с ней рядом, и она стала торопливо глотать рюмку за рюмкой, и осмелела, начала вмешиваться в разговоры, а тут напился Габричевский — и принялся ухаживать за ней — так резво, как ухаживается только за «ничьей женой». З. Н. выражала на своем прекрасном лице полное величие. Разговоры были пошловатые: анекдотцы. Наташа стала рассказывать, как она дразнила в Коктебеле Фимочку, жену Леонида Гроссмана. Та зовет ее гулять.
Наташа: Не могу.
Почему?
У меня чирей.
Фимочка (к Леониду): Лёка, что такое чирей? — Леонид Гроссман объясняет жене, что такое чирей.
Фимочка: Где же у вас чирей, моя дорогая?
На пупе.
Фимочка (к Л. Г.): Лёка, что такое пуп?
Л. Г. : Пуп это… пупочек.
Фимочка: Ах да… Пуп это — пупочек. и т. д.
Все эти волны пошлости ходили вокруг Пастернака весь вечер. В час ночи ушел Пильняк и пришел Нейгауз, бывший муж Зинаиды Николаевны. Итак, здесь два бывших мужа и две бывших жены — и как страдал этот Нейгауз! С Пастернаком у меня никакого контакта не вышло, З. Н. тоже поглядывала на меня враждебно, как будто я «ввел в дом» Евгению Владимировну. Габричевский заснул. Наташа принялась обливать его холодной водой. Пастернак смертельно устал. Мы ушли: Локс, Евг. Вл. и я. По дороге она рассказала о том, что Пастернак не хочет порывать с нею, что всякий раз, когда ему тяжело, он звонит ей, приходит к ней, ищет у нее утешения («а когда ему хорошо, и не вспоминает обо мне»), но всякий раз обещает вернуться; что сын Пастернака ничего не понимает, не хочет разговаривать с ним, что она теперь работает (рисует тракторы для массового сектора Наркомзема — кажется так)... и что до сих пор ей было легче, но сегодня, когда весна, когда солнце, ей мука.
Локс все время молчал — и скоро ушел. Теперь я понял, почему З. Н. была так недобра к Евгении Владимировне. Битва еще не кончена. Евг. Вл. — все еще враг. У Евг. Вл., как она говорит, 3 друга: Маршак (!?!), Сара Лебедева и Анна Дм. Радлова.
31/III. Вчера с утра весь день с Халатовым. По- 1932
шел к нему в 12-й подъезд нашего Дома Правительства. Он без шапочки, приветливый, но занятый: с 7 V2 у него один за другим докладчики: представители разных гизов. Один за другим. Кабинет большой, шведские полки с книгами, портрет Дзержинского, фото «Горький и Халатов», целый ряд групп: Горький и Халатов на Капри в шутовских нарядах — «валяют дураков», Халатов в длинной бумажной шапке, в шутовском халате и т. д. Стена над диваном занята оружием: топорами, револьверами, ружьями. Обсуждают какое-то дело с Пришвиным, толкуют о каких-то бонах, об одеялах для кооператива Наркоминдела, о Союзфото и пр.
