Скоро выяснилось, что даже лежание с чемоданами на грязном перроне есть великая милость: каждые десять минут появляется бешеный и замученный служащий, который гонит нас отсюда в «залу» третьего класса, где в невероятном зловонии очень терпеливо и кротко лежат тысячи пассажиров «простого звания», с крошечными детьми, мешками, разморенные голодом и сном — и по всему видно, что для них это — не исключение, а правило. Русские люди — как и в старину — как будто самим Богом созданы, чтобы по нескольку суток ожидать поездов и лежать вповалку на вокзалах, пристанях и перронах.
При этом ужасны носильщики — спекулянты, пьяницы и воры. В Минеральных Водах носильщик скрыл от нас, что Армавирский поезд опаздывает (хотя об этом было своевременно объявлено) и, чтобы не таскать наших вещей слишком далеко, объявил, что нас не пустят с вещами в здание вокзала; армавирский носильщик взял у нас 30 добавочных рублей за «мягкость», но не только не достал мягкого, а заведомо не достал никакого и в течение 4 или 5 часов делал вид, что вот-вот добудет из кассы билет, и прибегал сообщить, что дела идут блестяще, хотя знал наверняка, что дела наши гиблые. Когда же я достал места при помощи отчаянного напора на начальника станции, носильщик получил с нас богатую мзду, но 30 р. за «мягкость» не вернул.
Достал я билеты при помощи наглости; я, во-первых, заявил начальнику Армавирской станции, что я из КСУ при Совнаркоме, а во-вторых, притворились вместе с одной барыней иностранцами. Это дало нам доступ в битком набитый поезд, идущий на Сочи (via Туапсе). В Туапсе мы пробыли весь день, т. к. пароход «Грузия» отбыл только в 10 ч. вечера. Жарко, пыльно, много гнусного, много прекрасного — и чувствуется, что прекрасное надол- 1932 го, что у прекрасного прочное будущее, а гнусное —
временно, на короткий срок. (То же чувство, которое во всей СССР.) Прекрасны заводы Грознефти, которых не было еще в 1929 году, рабочий городок, река, русло которой отведено влево (и выпрямлено не по Угрюм-Бурчеевски). А гнусны: пыль, дороговизна, азиатчина, презрение к человеческой личности. И хорошего и плохого мы хлебнули в тот день достаточно.
Попив чаю без сахару, но с медом (причем, нам подали ложечки с дырками — аккуратно проверченными в каждой «лодочке», почему дырки? — А без дырок воруют), мы отдохнули в прохладной фешенебельной чайной на самой главной улице (на фикусах мушиная бумага, два портрета Ворошилова; олеандр в цвету, плакат о займе: «методами соцсоревнования и ударничества») — и вышли на раскаленную улицу. Где гостиница? Там, на шаше. Идем на шаше, идут кучки людей — «та зачем вам гостиница, идите к нам, будем рады, пожалуйста» (говорит какой-то рабочий). — Где же вы живете? — Та в рабочем городке! ванну примете. — Идем! — Пошли мы вверх по отличной асфальтовой дороге, утопающей в зелени. Тут была пустыня еще в 1929 году. Тополя, акации, изящный забор вдоль дороги, за забором домики двухэтажные, веселые, белые (с полосками то оранжевой, то голубой). — Мы за квартиру ничего не платим, и газ у нас бесплатно! — говорит рабочий (Дмитрий Лукич Секалов). Его радушие было очень приятно, но в то же время поражало тупосердие, с которым он тащил нас, усталых, на высоту. — Далеко ли? — спрашивали мы. — Да вот сейчас, — отвечал он и вел нас все выше и выше. Наконец и домик — идеальный, причудливо стоящий на горе. В доме три квартиры. Газовая кухня общая — и тут же ванна. Рабочий показывал свою комнату, как будто это Букингемский дворец. И гордость его понятна. Большая комната с широким окном, с чудесным видом на зелень и на море, с газовым отоплением (повернул, и готово!) — в такой комнате он за всю свою жизнь еще не живал никогда, — но убранство комнаты привело меня в ужас: мещанская бархатная скатерть, поверх этой скатерти — тюлевая, на вырезанных из дерева полочках пошлые базарные штучки, стены увешаны дрянными открытками — словом, никакой гармонии между домом и его обитателем. Да и слова у этого Секалова были с пошлятинкой: «Моя первая жена выкинула мне номер: сошлась, может быть слышали, с профессором, с Капустянским… как же. (Слово профессор он произнес с гордостью.) Человек с высшим образованием. Имеет понятие о жизни. Ну, у меня разговоры короткие: я прекратил с нею дипломатические отношения… Потом писала: я приеду. Я: нет.
Все это показалось мне достаточно затхло.
Обратно мы поехали на извозчике. — Ну что, как 1932
у вас колхозы? — спросил я старика.
Колхозы-молхозы! — отвечал он презрительно.
Оттуда в столовку — поели мацони — и сели на берегу моря, возле группы девочек лет 15—16. У них разговор о гадалках:
Маме цыганка предсказала, что мама на паску умрет.
