Вчера приехал Боба. У него нелады с Б. Б. К. [Беломоро-Бал- тийский Канал — Е. Ч]. Его требуют туда, на Медвежку, а он хочет остаться в Питере. Не потому, чтобы он уклонялся от Медвежки, а потому что очень спаялся со своими слушателями Гидротехникума. Рядом с ним Булатов — гранит. Булатов вообще очень твердо определил свою линию, несмотря на кажущуюся неопределенность социальной позиции и разбросанность занятий. Это очень волевой человек — и по-своему мудрый. Не тратит времени на делание карьеры — и поэтому сделает очень большую карьеру.
19/II. Вот и Багрицкий умер. Я и не думал, посетив его 24/I, что вижу его первый и последний раз. Я все еще в Кремлевской. Мне позволено гулять на крыше — куда я и поднимаюсь с трудом, в шубе и казенных валенках. Оттуда открывается вид на площадку 32-й шахты метро — прямо против больницы, на задах строящейся библиотеки им. Ленина. Года через три то, что я вижу сейчас, будет казаться древностью. А сейчас я вижу вот такое. На площадке стоит двухэтажный дом, построенный лет 40 назад. На этом доме образовались трещины — оттого что под ним слишком близко проходит туннель метро. Поэтому бородатые скифы с топорами тут же на площадке тешут бревнышки и делают подпорки для дома. В доме живут — а кругом. Кругом установлены четыре доморощенных крана, которые поднимают из скважин небольшие бадьи с землей. Бадьи удивляют своей мизерностью: 3—4 ведра. Возни с каждой бадьей много; нужно руками поворачивать кран, руками оттаскивать бадью к тому месту, где надо ее опорожнить, словом, труд механизировали лишь на 50 процентов. Главная сила на площадке — женская. Там и здесь копошатся восьмерки молодых разнообразно одетых женщин с лопатами, которые наполняют поднятой снизу землей тележки и грузовики.
Тележки въезжают при помощи троса в башенку 1934
шахты, и их содержимое оттуда ссыпается на стоящий внизу грузовик. Многое мне сверху кажется нелепым. Почему, вычерпав землю, ее не насыпают прямо на грузовики, а складывают раньше на площадке, где она смерзается так, что ее надо долбить ломом. Из-за этого приходится делать двойную работу и даже не двойную, а тройную, потому что те кучи, которые загромождают двор, приходится не только вскидывать на грузовики, но и передвигать на дворе с места на место. Бестолковщины много. Но все же метро будет построен.
Здесь меня терроризировал мой сосед по палате, некто Манилов, избалованный и сумасшедший человек.
Были у меня здесь Алянский, Шер, Каменев, Шибайло. Каменев возится с письмами Пушкина под ред. Модзалевского. Говорит, что примечания Модзалевского — это нагромождение такого необъятного количества фактов, что приходится перерабатывать каждую страницу.
21/II. Думал завтра выписаться из больницы — и вдруг сегодня заболела голова, температура поднялась до 37. Сейчас принесли телеграмму от М. Б. «Собралась ехать тебе, прихворнула зачем едешь Узкое беспокоюсь тоскую Мама».
Словом, полная неразбериха. Начал собирать материалы для своей книги «От двух до пяти» — для пятого издания, хотя четвертое еще не вышло. Хочу подчитать по психологии, педологии, лингвистике, а то я в этой книге сплошной самоучка. И нужно прощупать более гибкий и обаятельный стиль. Очень казенно и мертво построена вся книга. Этого не замечают, т. к. самый материал умягчает сердца, но я, держа на днях корректуру 4-го изд. этой книги, удивился, до чего я в ней неталантлив.
23/II. Получил телеграмму от М. Б. «Поезжай в Узкое» — и письмо от Тынянова. Телеграмма взволновала меня, т. к. я знаю, до чего сейчас М. Б-не горько в одиночестве. Завтра я отсюда уезжаю. Правлю «Солнечную» — и она начинает мне нравиться.
Булатов сделал для Шер русские сказки.
24/II. Мурочкино рождение. Ровно месяц, как я заболел. Сегодня еду в Узкое. М. Кольцов дает машину — хотя это трудно, т. к. сегодня выходной день. Прочитал здесь «Мелкого беса», «Повести» Герцена, Автобиографию Щепкина, «Записки» Антоновича, «Дело Засулич», «Игры народов» и пр.*. Вначале я здесь замечал только то, что это Кремлевская, и лишь потом заметил, что больница.
1934 Вначале кинулась мне в глаза роскошь этого учреж
дения, и лишь потом те страдания, которые за этой роскошью скрыты. Только Петров, секретарь Обкома Чувашии, с которым я разговорился в последнюю минуту, здесь показался мне достойным человеком. Все соседи были «пустяки и блекота».
