19/I 34. Вчера приехал в Москву. Ночь, проведенная мною в вагоне, была ужасна — вторая бессонная ночь. В Москве не оказалось в гостиницах номеров: в Б. Московской дали номерок, но предупредили,что ввиду предстоящего съезда — через день у меня его отнимут. Еле-еле Павел Ильич Лавут добыл 432 номер в НовоМосковской на Балчуге. Мое водворение заняло 2 1/2 часа — как раз то время, которое ассигновано было на отдых. Оставив меня, Лавут сказал, что пришлет за мной машину к часу. Я оделся к часу — и как был — в калошах, в шапке прождал его в номере 1/2 часа. От волнения у меня совсем разболелось сердце. Наконец меня привезли в университет (МГУ), зеленого, старого, с налитыми кровью глазами. Оказалось, что Игорь Ильинский, которому я незадолго прислал свои стихи на предмет их изучения, — все же ничего не выучил («Нет никакой памяти!», «долго учу!») — и читал одного Маршака. Оказалось, что после Игоря Ильинского, такого блестящего чтеца, — когда аудитория уже устала — выпустили меня. Что я читал, не помню — был в полном беспамятстве — и вдруг оказалось, что сегодня же в 4 ч. предстоит 2-й утренник — по той же программе. Опять для отдыха нет никаких перспектив. Пошел я в Б. Московскую, сел на диванчик — хоть плачь. Но ничего. В пять часов откуда-то у меня взялись силы — и читал я лучше. Публики было огромное множество оба раза. Я чудесно отдохнул бы сегодня, если бы не оказалось, что я должен читать лекцию перед художниками о Репине. Маршак тоже в этой гостинице.
20/I 34. Вчера утром мой друг Маршак стал собираться на какое-то важное заседание. — Куда? — Да так, ничего, ерунда… Оказалось, что через час должно состояться заседание комиссии Ра- бичева по детской книге и что моему другу ужасно не хочется, чтобы я там присутствовал… «Горького не будет, и вообще ничего интересного…» Из этих слов я понял, что Горький будет и что мне там быть необходимо. К великому его неудовольствию, я стал вместе с ним дожидаться машины Алексинского. Алексинский опоздал. Нервничая, Маршак выбранил свою «Софьюшку» за то, что она предложила ему бутерброд — чуть не ударил ее по руке — тысячу раз подбегал к телефону; наконец прибыл Алексинский, и мы поехали. Где эта комиссия помещается, я и поня- 1934
тия не имел — и вдруг наша машина въехала во двор Горьковского особняка. Встретил нас отъевшийся комендант, проводил в комнату, где уже поджидали: унылый Венгров, Огнев, Барто, Кирпотин и, конечно, П. П. Крючков. Прошли в столовую, вышел Горький — почти не состарившийся, озабоченный, в меру приветливый. Я сел подальше от него, рядом с Алексинским и Майслером (заместитель Желдина), Алексинский привез с собою ящик, наполненный книгами о школе. Чуть он уселся за стол, он разложил пред собой целый пасьянс из этих книг. Маршак сел визави Горького — а рядом с ним — поддакивающая, любящая, скромная Барто. Она каждую минуту суетливо писала разным лицам записочки. В том числе и мне, прилагаемую. [Приложена записка от А. Барто. — Е. Ч.] Маршак сел читать доклад, написанный ему Габбе, Лидой, Задунайской и Любарской. Доклад великолепный — серьезный и художественный. Горький слушал влюбленно… и только изредка поправлял слова: когда Маршак сказал «промозглая», он сказал: «Маршак, такого слова нету, есть пром- зглая». Потом спросил среди чтения: «в какой губернии Борови- чи?» Маршак брякнул: в Псковской. (Я поправил: в Новгородской.) Сел в лужу Маршак с Дюма. Так как он ничего не читает, он и не знал об отношении Горького к Дюма и заявил свое неодобрение тем школьникам, которые читают Дюма. «Я вообще замечал, что из тех юношей, которые в детстве любили Дюма, никогда ничего путного не выходит. Я вот, например, никогда его не ценил…» — «Напрасно, — сказал Горький (любовно), — я Дюма в детстве очень любил… И сейчас люблю… Это изумительный мастер диалога… изумительный… Как это ни парадоксально — только и есть два таких мастера: Бальзак и Дюма». Маршак замялся… Но в остальном все сошло превосходно. Из доклада так и прет физиономия современного советского школьника, и если его перевести на иностранный язык, Европа по документам увидит — какие великие задатки у нашей системы воспитания ребят.
Горький часто вмешивался в доклад вот таким манером: надо биографию буржуазных героев, да… Вот, напр., биографию Ку- лиджа… президента… извольте: вождь, мировая слава, а дурак. Или Сесиль Родс… ему и памятники при жизни… и все… а так и остался болваном… Или Рише (?)...
Надо бы переиздать книгу Мензбира… о птицах… Надо бы Брема дать… только выбросить, конечно, ту ерунду, которая была в советских изданиях Брема: «о влиянии беременных женщин на ловлю китов», тут я заметил, что говорит Горький очень глухо, слова расплываются, как говорят беззубые старики, хотя я сидел
1934 от него в трех шагах, я многих его реплик не мог ра
зобрать. Но вот то, что я разобрал: — А может быть, дать историю оружия…
— Или вот бы хорошо… книжку по анатомии…
— Перевести бы надо Оливию Шнейдер…
