вет до сих пор. Чехонин увез с собою 1000 долларов одной бумажкой, которую зашил в подошву сапога. Теперь в Америке. О Пиксанове. Скучнейший старик: когда бывали заседания в МГУ, Грабарь всегда уходил, чуть бывало откроет рот Пикса- нов. Я вожусь с Гамлетом… Хочу писать о переводах Шекспира для «Лит. газеты».
23/IX. — Братья Веснины. Один — рафаэлевского типа, другой — рубенсовского. Один кудряв, другой лыс. Вечно веселы, нераздельны, беседуют друг с другом, как влюбленные. Один сострит, другой сейчас же смеется. Разговариваю с двумя, как с одним. Братская любовь необыкновенная. — Третьего дня читал Грабарь «Искусство и [нрзб.]» и провалился: мямлил, делая паузу после каждого слова, обнаружил полную неспособность к каким бы то ни было обобщениям. Единственно интересное: история 1. Firsove — Zossenko, но я знал ее раньше. А я как нарочно пригласил украинцев.
Вчера ходил на «Красное Солнышко» — в солнечный день, и это так возбудило меня, что не спал всю эту ночь. Корплю над Шекспиром.
Ноябрь 14. Приехал Каменев. Остановился в Академии Наук у академика Кржижановского. Прелестный круглый зал — куда собрались вчера вечером Томашевский, Тынянов, Эйхенбаум, Гу- ковский, я, Швальбе, Саянов, Оксман, Жирмунский. Каменев с обычным рыхлым добродушием вынул из кармана бумажку — вот письмо от Алексея Максимовича. Он пишет мне, что надо сделать такую книгу, где были бы показаны литературные приёмы старых мастеров, чтобы молодежь могла учиться. — Какая это книга, я не знаю, но думаю, что это должно быть руководство по технологии творчества.
Тут он предъявил к бывшим формалистам такие формалистические требования, от которых лет 12 назад у Эйхенбаума и Тома- шевского загорелись бы от восторга глаза. Мысль Каменева — Горького такая: «поменьше марксизма, побольше формалистического анализа!..» Но формалисты, которых больше десяти лет отучали от формализма, жучили именно за то, что теперь так мило предлагается им в стильной квартире академика Кржижановского за чаем с печеньями, — встретили эту индульгенцию холодно. Эйхенбаум сказал с большим достоинством:
«Мы за эти годы отучились так думать (о приемах). И по существу, потеряли к этому интерес. Отвлеченно говоря, можно было бы создать такую книгу… но…»
Это была бы халтура… — подхватил Томашев- 1934 ский.
Эйхенбаум. Теперь нам пришлось бы пережевывать либо старые мысли, либо давать новое, не то, не технологию, а другое (т. е. марксизм). Во всех этих ответах слышалось:
А зачем вы, черны вороны, Очи выклевали мне*.
Каменев понял ситуацию. Ну что же! Не могу же я вас в концентрационный лагерь запереть.
Жирмунский. Мы в последнее время на эти темы не думали. Не случайно не думали, а по какой-то исторической необходимости.
Домой я шел с Тыняновым. Он очень огорчен тем, что «Библиотеку поэта» будет издавать «Academia». Из «Издательства писателей» «Библиотека» уходит. А в «Academia» нет бумаги, и кроме того Каменев сказал: да зачем же вы издаете каких-то Востоко- вых! Нет, для Востокова я бумаги не дам! Тынянов зол на Горького: «Основал «Библиотеку поэта», морочил нам голову, ездили мы в Москву, заседали, а теперь — «пошли вон, дураки!»
И теперь сколько народу мы обманули по его милости. И он всегда так… »
Тынянов написал уже 200 страниц своего романа о Пушкине. «А между тем Пушкин у меня только-только поступает в лицей». Хочет придти на днях почитать.
Люша: если хочет что-нибудь получить от нас, говорит: я не хочу. Подходит к яблокам и лицемерит:
Я не хочу яблока!
Это значит: дай яблоко.
18/XI. Каменев четыре дня подряд заседал, обсуждал, организовывал, примирял, улаживал и проч. Я сдал ему «Кому на Руси жить хорошо» для роскошного издания. Вчера у меня был художник — вырабатывали обложку книжки «Дети». Вожусь с «Шекспиром». Вчера кончил эту статью вчерне*. Лида прочла, многое забраковала.
28/XI. Умер академик М. С. Грушевский. Мы часто встречались с ним в Кисловодске — где он жил вместе со своей женой и дочерью Катериной Михайловной. Бодрый старикан с хитроватым лицом бога-отца из карикатур Мора. «В Кисловодске я был ровно 60 лет тому назад». Верил в благодатное влияние Кисловодска — и собирался в Сочи. После тех передряг, которые были с ним в связи с делом Ефремова*, — Госиздат отказался платить ему
1934 гонорар за напечатанные им книги, и он все хлопо
тал, чтобы ему заплатили хоть часть. Жить в Киеве ему было запрещено. Его поселили в ненавистной ему Москве. Националистом он остался таким же упорным. Когда уезжал из Кисловодска Грабарь, дочь Грушевского вдруг говорит мне:
Мы с папой идем провожать его!
Почему? (Они никогда никого не провожали.)
Ведь земляк! Как же не проводить земляка.
Какой же Грабарь — земляк!
Ах, он не Грабарь, а Грабар, и его отец — уроженец Угорской Руси. Правда, он был обруситель, гнул в Московскую сторону, но все же земляк.
