И пошел провожать. Дочь его с ним неразлучна. Она тоже пострадала из-за ефремовского дела. Госиздат отказался печатать ее научный свод украинских дум. Жить в Москве им было худо: на окраине, в коммунальной квартире, среди, 5—6 радио. Через несколько дней после того как мы проводили Грабаря, у Грушевского на спине сделался фурункул. Коновалы санатория КСУ поставили ему банки — и гной разошелся по всему телу. Потом позвали хирургов, и те стали резать. Ровно месяц тому назад мы приходили к Михаилу Сергеевичу прощаться. Он поправлялся, температура снизилась, и дочка стала читать ему Боборыкина, чтобы он лучше спал. А вчера мне позвонил Игорь Грабарь (он случайно в Питере) и сообщил, что, по газетным известиям, Грушевский скончался в Кисловодске в страшных муках.
В Кисловодске Грушевский старался прожить подольше, т. к. ему не хотелось возвращаться в ненавистную Москву. А теперь после смерти его торжественно везут хоронить в Киев, и его семье выдают 500 р. пенсии (заплатив и госиздатский гонорар.)
Вчера был у меня Алянский, и, конечно, после этого ненужного визита я не могу заснуть ни минуты. Москва гонит Лебедева из Детгиза. 5-ое издание моей «От 2 до 5» уже набрано. Верстается. Выйдет в январе.
30/XI135. Летом я жил несколько дней в Петергофе в Санатории КСУ («Заячий ремиз»). Приехав на станцию с чемоданом, я стал искать носильщика. Ко мне подошел полутруп с землистым неподвижным лицом и предложил мне свои услуги таким равнодушным и мертвым голосом, что я в первую минуту испугался. Я дал ему чемодан, он сделал несколько шагов — и я понял, что чемодан ему не под силу. Тогда я распаковал чемодан, вынул оттуда тяжелые книги, дал их А. Я. Максимов[ич]у и сам взял большую охапку, но под пустым чемоданом мой носильщик изне- 1934
мог после первой же сотни шагов. Мы присели на траву, и он рассказал мне, что у него сонная болезнь. Оказалось, что он когда-то учился в Институте Истории Искусств (правда, всего лишь на первом курсе), что он пишет стихи (и он прочитал замогильным голосом, без всякого выражения какую-то тривиальную чушь), что он живет в приюте для калек, где есть еще пять или шесть человек, больных той же болезнью, и проч., и проч., и проч. Кое-как добрели мы до КСУ. Я дал ему вместо трех рублей — десять, и сообщил свой адрес. Он явился недавно ко мне — около месяца назад — жалкий, оборванный, отравленный атропином, который он принимает ежедневно в качестве допинга. Доктор, к которому я его направил, звонил мне по телефону, что он безнадежен. Из жалости к нему М. Б. дала ему Бобин костюм, рубаху, фуфайку, груду белья. И вот вчера утром он приходит торжественный (в 8 час.), одетый во все лучшее, заявляет М. Б-не, что ему очень нужно со мной повидаться, входит без всякого выражения на мертвом лице в мою комнату и, присев ко мне на постель, говорит:
Я прошу у вас руки вашей дочери Лидии Корнеевны.
Я вначале был ошеломлен, но вскоре понял: этот утопающий человек, обдумывая отчаянное свое положение, нашел единственную соломинку, за которую можно схватиться. Больше ему ниоткуда нет спасения.
Но ведь вы ее не знаете — говорю я. — И не… любите.
Стерпится — слюбится, — говорит он замогильным своим голосом. И, помолчав, прибавляет: я знаю, что она — приличная дамочка.
Молчание.
Я видел сон, К. И. Будто на стадо гусей спустился один лебедь… (Молчание.) Лебедь — это я, К. И. — Моя фамилия — Лебедев, это символически…
А гуси — мы?
Выходит, что так.
Благодарю вас в таком случае за честь, которую вы оказали моей дочери.
Он чинно ушел, а М. Б., как ни в чем не бывало, выдала ему старые башмаки и ломоть хлеба.
ноября. Сегодня вечером читал о Шекспире — в секции переводчиков. Были Тарле, Т. А. Богданович, Франковский, Лозинский, Анна Ганзен и прочие. Доклад мой был принят холодно.
ноября. Мучаюсь бессонницами. Засыпаю в 12, просыпаюсь в половине четвертого. Надумал написать в «Правду» о Репи- 1934 не. Сюда приехал Борис Левин. Я был у Коли — чи
тал его роман о Кронштадте*. Есть хорошие места, и сюжет хорош, но диалоги беспомощные, и запаха эпохи нет.
Ночью прибежала Женя Курчавова: ее мать кончается: сердечный припадок, отек легких.
1 декабря. Писал «Искусство перевода». Очень горячо писал. Принял брому, вижу, что не заснуть, пошел к Щепкиной-Купер- ник, которая угостила меня вишневым вареньем и рассказывала о своем переводе «Much Ado about nothing»[136].
Это навеяло мне сон. Прихожу домой, ложусь. Читаю Ксено- фонта Полевого — вдруг звонок по телефону — из «Правды» Лиф- шиц:
— Убили Кирова!!!!
Все у меня завертелось. О сне, конечно, не могло быть и речи. Какой демонстративно подлый провокационный поступок — и кто мог его совершить? Сегодня утром мороз, месяц — последняя четверть — и траурные флаги.
Я пошел утром в 8 часов — бродил по Питеру. У здания бездна автомобилей, окна озарены, на трамваях траурные флаги — и только. Газет не было (газеты вышли только в 3 часа дня). Из «Правды» прилетел на аэроплане Аграновский посмотреть траурный Ленинград. Кирова жалеют все, говорят о нем нежно. Я не спал снова — и, не находя себе места, уехал в Москву.
