3 декабря. Твардовский подвел меня ужаснейшим образом. Он упросил меня сделать содоклад о Маршаке на 20—25 минут. Я возился с этим содокладом 2 недели, изучал Бернса, Блэйка, сонеты Шекспира, — и вдруг у Твардовского начался запой — он даже не пришел на юбилей (который состоялся вчера) — и возглавил все дело Сурков, который сказал мне, что может предоставить мне не больше 8 минут. Я скомкал свою речь на чествовании Маршака самым отвратительным образом, убежал как оплеванный — с ощущением полного провала. А сегодня мне звонили Паперный, Алигер и сам Маршак — и говорили, что речь моя была блистательна. Мне же больше всего понравился На- зым Хикмет, который явился на секунду как солнечный луч — и сказал 10 талантливых слов.
Один молодой человек вверил раввину 300 рублей — 1957
и не взял у него расписки. Раввин созвал соседей. «Вот смотрите: молодой человек дал мне на сохранение 300 рублей. Будьте свидетелями». Но когда молодой человек пришел за своими деньгами — раввин отперся. «Никаких денег ты мне не давал». Позвали соседей. «Вы видали, как он давал мне деньги?» — спросил раввин. «Нет, не видали». — «Ступай вон, мерзавец!» — завопил раввин. Молодой человек ушел в страшном горе. Когда он проходил мимо раввинова окна, тот сказал:
Эй, ты. Получай свои 300 рублей.
И отдал деньги.
Зачем же ты, реббе, сделал весь этот тарарам?
А чтобы ты видел, какая сволочь у меня соседи!
Вот таких рассказов у писателей множество. А о чем-ниб. путном — ни звука.
27 декабря 1957. Вот, Корней, милый друг, наступает, быть может, последний год твоей жизни. Будь же хоть в этот последний год ЧЕЛОВЕКОМ. В минувшем году я изменял себе на каждом шагу: заново переводил «Тома Сойера», редактировал Слепцова, писал зачем-то огромную статью о Маршаке, которая так и осталась ненапечатанной, ненужной, дрянной. Отныне у меня две заботы — и только: продолжать свое писание о Чехове и привести в порядок старые статьи. С книгой «Книги и люди» большая докука. Книга эта вновь и вновь подвергается общипыванию со стороны редакции. Приехала Софья Петровна Краснова, моя редакторша, и давай: о Бакунине вы слишком любовно, о Льве Толстом слишком фривольно, Тургенев у вас слишком ущемлен. В издательстве «Советский писатель» моя книжка воспоминаний, которую я хочу озаглавить «Да, это было, было, было». Или просто «Было». Надо бы вспомнить об Ал. Толстом и Короленко — но к черту, буду писать о Чехове — выполняя предсмертный завет Марии Борисовны.
Вчера был на предвыборном собрании писателей: скучно, я ушел. Хотят выбирать меня — тоска! Я буду последний идиот, если соглашусь. Самоубийца. Вчера я слушал доклад Федина, который он писал в Суханове целый месяц. Целый месяц талантливый беллетрист должен был корпеть над докладом, заячье трусливым, где речь идет о секциях, подсекциях, группах, подгруппах и т. д. Я десяти минут не мог пробыть в этой обстановке — выбежал на воздух. Какая чушь! Если считать, что из тысячи слушавших этот доклад каждый написал бы только по странице, — и то вышло бы два романа. Чем больше заседаем, тем хуже мы пишем.
1957 Была Маргарита. Жаловалась на Казакевича.
Когда надо было держать ответ — за «ЛитМоскву» — он симулировал прединфарктное состояние — и все шишки посыпались на нее, на Маргариту.
Читал вчера лекцию о Некрасове — в Некрасовской библиотеке. Средний возраст слушателей 70—75 лет.
декабря. Конашевич прислал великолепную картину для библиотеки: «Чудо-юдо рыба-кит». Хотя я сделал все возможное, чтоб меня не выбрали в Правление Московского отделения Союза Писателей, — меня выбрали — зачем, неизвестно. Сегодня сообщают подробности выборов, — с таким азартом, будто все это и в самом деле имеет отношение к литературе. Из-за растерянности — я пишу сразу несколько вещей и ни одной не доканчиваю. Сейчас «взбрело в башку» писать о Брюсове. Почему, неизвестно.
Вчера, гуляя, встретил Катаева. Жалуется на головные боли; разбирая свои рукописи, он нашел много старья, корреспонден- ций (еще в гимназическую пору он, оказывается, писал корреспонденции в «Маленьком одесском листке»), рассказцы, печатавшиеся в журнале «Весь мир», письма к одной девушке с фронта, все это он хочет собрать в отдельную книгу — и напечатать. С ним необыкновенно крутая перемена: эстет, поклонник Пикассо, отвлеченной живописи, он теперь говорил мне: «нужна же сюжетная картина, картина с содержанием» и т. д.
декабря. Был у милого Федина. Он угнетен, изнурен. Рассказывает, что работа в Союзе Писателей его совершенно замучила. Что он 1 1/2 часа доказывал Фурцевой невозможность для него остаться на посту Председателя Московского Отделения, что он болен, истомлен и т. д.
Ниночка Федина рассказывала мне, что он в последние дни совершенно лишился сна. Я хлопочу о том, чтобы Федин примирился с Маргаритой и Казакевичем.
декабря. Через полчаса Новый Год. Хочет Сурков, чтобы 8-го я говорил о Некрасове (годовщина), а 10-го об Ал. Толстом. А я вожусь с Вал. Брюсовым. С 1-го начинаю работать над Чеховым.
