Приехал в офис, и вокруг, по всему кварталу, кишмя кишели агенты спецслужб. Я раздал им
Лиз Карпентер привела с собой человек восемь. Была Нэнси Дикерсон. А Уилсон Кидд привел своего друга из Принстона, его зовут Мэтт Сэлинджер, он сын Дж. Д. Сэлинджера, мы все пытались у него, у сына, взять интервью, однако он нас отшил. Как он сказал, все будет слишком сложно, если он даст интервью, поэтому гораздо проще не давать. Он очень красив. Позвонил Уильям Блэр, сказал, что не сможет прийти на ланч, что его отец против того, чтобы интервью с ним появилось у нас в журнале, и мы просто не понимаем, в чем дело. Ланч был в честь Пэт Эст, мы свели ее с сыном Сэлинджера, так что она прекрасно провела время. Я даже выступил с какой-то речью и подарил экземпляры «Философии». Сказал, что не верю в искусство, но верю в фотографию. Была Отси Чарльз, она подарила мне шарф с изображением Мондейла. Малыш Уильям Мондейл[824] был мил, он весь ланч провел с нами. Я спросил его про агентов секретной службы, и он сказал, что эти люди портят его стиль. Та к о й очаровательный.
Приходил Руперт, и я работал над несколькими рисунками и картинами. Ханс Майер звонил из Германии, мне нужно будет сделать там один из портретов. Боб позвонил в Калифорнию, чтобы сказать, что я согласился сделать плакат для Рейгана – все потому, что я когда-то пошутил об этом, а вот теперь меня мучают кошмары: что если меня в самом деле заставят делать плакат? В этих делах можно так влипнуть. Боб совершенно свихнулся в своем желании быть республиканцем.
Пятница, 15 августа 1980 года
Утром встал и занялся раздачей
Вторник, 19 августа 1980 года
Боб весь день пребывал в дурном настроении. Я сказал ему, что нам нужно поставить Пэтти Люпоун на обложку, и он тут же принялся вопить. Он сказал, что портрет этот на вид слишком похож на портрет Паломы. Ведь они обе – латиноамериканки. Ох, до чего же Боб инфантилен! Он устраивает этот крик на детской лужайке, когда хочет чего-то добиться, а потом страдает от чуства вины. Все это до того уже предсказуемо. Боб заявил, что ему приходится слишком много работать. Он заявил, что у него нет никакой личной жизни. Сказал, что ему вовсе не нравится общество всех этих старых дам, с кем приходится проводить время, что он идет на все это только ради меня – хотя он и признал, что иногда ему вполне по сердцу наши поездки в гости, что ему не так уж не нравятся старые бабы, однако он все же предпочел бы быть в обществе своих друзей. Каких еще таких «друзей»? Не понимаю. Ведь он со всеми познакомился благодаря своей работе! Всякий раз, когда он устраивает подобную сцену, надо вызывать Фреда, которому – после всех-то его ночных пирушек – приходится действовать по-взрослому, выступать в роли всезнайки и основательно прочищать Бобу мозги.
После того как принцесса Голштинская несколько недель упрашивала меня дать ей возможность помочь мне с картинами, я наконец предложил ей обрисовать контуры, и тут она пропала на целый час, и мне пришлось все делать самому, а когда она вернулась, я спросил, где же ее носило, а она ответила, что ей нужно было срочно поговорить по телефону. Она превращается в ассистента Ронни – сидит и разговаривает с ним, потому что ему ничего не нужно делать. А Робин проводит день за днем, названивая друзьям и наводя справки о родственниках этой принцессы. Вот что творится сейчас у нас в офисе.
Среда, 20 августа 1980 года
Боб стал вести себя немного лучше, извинился за то, что накануне распсиховался. Я встретился с ним за ланчем, чтобы обсудить интервью с Пэтти Люпоун, а еще я пригласил Руперта поговорить о поездке во Флориду с Роном Фелдманом. Встретились мы в «Ле релэ» (ужин 130 долларов). Когда я приехал домой, позвонил Бобу, и говорили мы с ним до трех часов ночи, потому что я ждал, когда же Джед наконец вернется домой. Он ведь сегодня отправился на ужин с Аланом Ванценбергом, архитектором, с которым работает сейчас над проектом дома Брентов в Палм-Бич.
Четверг, 21 августа 1980 года
