Жан-Мишель захотел пойти на вечеринку Джермейна Джексона[1273] в «Лаймлайте». В общем, мы туда поехали (такси 7 долларов). Ну, это была одна из тех вечеринок, где все охранники, как один, тупые парни, на вид будто из мафии и никого не знают. Жан-Мишель повел нас не к тому входу, и нам сказали, чтобы мы катились на все четыре стороны, и тогда он сказал: «Вот, понял, что такое быть черным?» И вот проходят мимо нас все эти люди, кого я вообще не знаю, а Жан-Мишель сидит себе и время от времени говорит им: «Эй, привет, мужик!» Потому что он учился с ними или еще что. Он рассказал мне, что ходил в одну школу в Бруклине, под названием «Сент-Энн», вроде как шикарную, потому что там нужно было платить. А потом, когда его отец проигрался, ему пришлось ездить на автобусе в общественную школу, где большинство составляли итальянцы, и мальчишки его нередко избивали, а это ему, конечно, не нравилось. Правда, образование там давали, по-видимому, хорошее – вот почему он такой умный. Потом мы добрались до комнаты для
Понедельник, 6 августа 1984 года
Жуткий день. Я всем сказал, что даже не хочу слышать эти слова – «день рождения». Бенджамин зашел за мной, и мы на такси доехали на 70-ю улицу и Бродвей (4 доллара). Доктор Ли сказала, что ходила на концерт Майкла Джексона, и я, честно говоря, был удивлен. Потом я сообразил, что к чему: Бенджамин сказал мне, что видел на концерте Роберту Флэк, а у доктора Ли в офисе как раз висит портрет Роберты Флэк, вот я и спросил ее, была ли она там с Робертой Флэк, и она подтвердила это. Теперь я пытаюсь сообразить, могут ли они оказаться лесбиянками.
Потом поехал на такси в музей Уитни, где был ланч по поводу презентации, которую устроила Этель Скалл в связи с ее портретом, который я сделал еще в шестидесятые годы (такси 4 доллара). Ланч накрыли за столами, поставленными прямо перед картиной.
Этель еще не приехала, а когда ей позвонили, она, оказывается, принимала ванну – она думала, что ланч назначен на вторник. Наконец она приехала в своем инвалидном кресле – в шляпке, но нога в гипсе. Это так грустно. Прямо как сцена из фильма, когда все ждут кого-то. Портрет ее не был слишком уж хорош. Он был просто… ну, не знаю… А она еще объявила всем, что я хотел получить за эту картину 1 200 долларов наличными. Она так и сказала – «наличными», но я не помню такого, потому что я вообще-то не обсуждаю ни с кем все эти денежные вопросы. Я и сейчас не могу себе представить, чтобы я прямо вот так и сказал: «Хочу тысячу двести наличными». С ней, наверное, разговаривал кто-то из галереи «Беллами», или Айвен Карп, или еще кто-нибудь, кому заплатили за эти переговоры. Еще она рассказала, что когда приехала ко мне домой, дверь ей открыла моя мать, но зачем же моей матери открывать дверь кому-то, кого ожидал я? Я уже был дома и сам бы открыл. Не знаю, ерунда какая-то.
