После гриппа я чувствовал себя старой развалиной, но прежние желания болезнь не убила. Я безуспешно пытался писать. Выходила полная ахинея. Мысли путались, я был подавлен. Меня не покидало ощущение, что ничего не меняется и предо мною маячит призрак бедности. Прочитал «Жезл Аарона»; то, что Лоуренс писал легко и никогда не перерабатывал написанное, меня расстроило. Слова изливались ровным (с его точки зрения) потоком. А я чем усерднее, чем тщательнее пишу или стараюсь писать, тем более банальным и плоским становится текст.
У Л. была idée fixe[522] и любимый прием (повторение), но главное — его отличает пылкость письма; создается ощущение, что все выплескивается одновременно, и это дает острое чувство жизни — естественные роды, не кесарево сечение.
Продолжаются непонятные последствия гриппа — нарушена связь с прошлым и будущим. Полная неспособность надеяться на лучшее — ужасна эта утрата дара надежды. Отчаяние принимает угрожающие размеры; смягчает положение лишь жуткий праздничный период. Чувствую себя совершенно потерянным — не могу ни писать, ни думать и зеленею от зависти к чужим успехам. Как остро мы нуждаемся в деньгах! Но заработать их совершенно невозможно. Не могу представить, чтобы я получал больше 550 фунтов в год. Но я приложу все силы, чтобы их заработать. В разгар зимы всегда депрессия, однако эта самая тяжелая за много лет.
Еще одно Рождество дома — еда и питье, еда и питье. Подолгу сидим, говорить не о чем. Каждый раз, приезжая, я с поразительной отчетливостью вижу их все более заметную незначительность, язвительность. И, цепенея, никак не могу скрыть свое отношение. Между нами непреодолимый барьер — как кусок льда, ничто не может его сокрушить. Я приехал, собираясь рассказать им об Э., сознавая, что это будет пробный тест — что-то вроде исповеди. Но они совершенно не способны понять все сложности нашего романа. Кроме того, есть Хейзел, она простовата, бледна, печальна, маленькая старушка. Мой плохой пример удвоит для нее, увеличит трудности достижения плотского счастья. Ужасно боюсь, что родители постараются воспитать ее в еще большей строгости и с еще большими роковыми последствиями. Был страх, что они вообще ничего не поймут или поймут не так; боюсь даже того, что вдруг они захотят помочь. В любом случае мой рассказ будет принят враждебно.
Я почувствовал упадок воли. Меня охватило раздражение при мысли о наших бездарных отношениях. Вспомнились с тем же раздражением трудности сочинительства, муки при рождении замысла и та беспорядочная тягомотина, которая получается, когда я пытаюсь облечь мысли в слова. Раздражало писательство и потребность в нем, раздражала бедность, на которую я себя обрек. Раздражало то плохое, что Э. упорно вносила в наши отношения, — отношения, которые не разрушались, но которые она не давала упрочить. Она отказывалась сделать важный шаг и, уставая от меня, виделась с Р.
Сейчас все это мне было противно.
Я уже не говорю об универсальном, метафизическом отвращении, охватившем меня; о бессмысленности жизни, материи, разума.
Работаю над «Исследователем». Половина готова. Сыро и скучно. Выдумываешь что-то. Исторгаешь из себя. И оно начинает жить своей странной жизнью. Здесь получает нужный заряд, там теряет силу. Все равно что реанимация трупа. Я знаю только одно: костяк хорош. Вот плоть мне сопротивляется. Плоть и кожа.
Книга о Греции: три издателя ее отклонили. Коллинз проявил интерес к моей будущей работе; Секер и Варбург готовы еще раз после переделки ознакомиться с нею. Думаю, она станет еще хуже. Я перешел границу между тем, что хочется написать, и тем, что от тебя требуют. Одно ведет к другому.
Перспективы довольно мрачные. Чтобы книга пошла в печать, требуется не только время. Нужно иметь терпение. Я никогда не бываю удовлетворен; сохраняется постоянный разрыв между самокритикой и реальностью. Очень редко удается удовлетворить свое высшее «я».
И все же надо идти этим путем. Нельзя творить, замыкаясь в себе. Надо действовать.
