Два замечания относительно моей поэзии — она все больше мне нравится. Тревожный знак — иногда стихи кажутся исключительно хорошими. Не могу поверить, что они действительно так хороши, и потому остается предположить, что начинается возрастная эгомания.
И еще — когда пишу приличные стихи, не могу пребывать в нужном состоянии больше часа или около того. Нет достаточной поэтической выносливости. Любопытно, но и в остальном я такой же. Хорош в одной попытке — по словам Э., очень хорош, но повторения мне не нужно. Не могу вообразить счастливую ночь любви — только счастливый час любви.
Plus c’est la meme chose[525]. Через три недели мне тридцать. «Важная веха», как говорит мать. Трудно отрешиться от иллюзий. Но даты при солнечном свете — не вехи; мой ориентир, к которому я иду по нескончаемой пустыне, — литературный успех. Пока я еще в пути — играю на флейте, мечтаю, плыву по течению, парю в воздухе. Жду, пока оформятся или проступят в тумане стихи; тогда я ловлю их, заношу на бумагу или отвергаю. Поэзия очень похожа на энтомологию. Оценочная таблица, мнение широкой публики; вызревание гусениц. Поэтическим гусеницам требуется время; они жадные до времени.
Мою пьесу в духе commedia dell’arte[526] заволокло туманом; слишком легкомысленная, слишком пошлая.
Роман отодвинут и заброшен.
Мы с Э. переходим от любви к невротической ненависти — в основном из-за бедности: грязная пустая квартира, перспектива бесконечной ненавистной работы.
Но я совсем не ощущаю себя на дне — теперь амбивалентное чувство. Не знаю — то ли мне еще долго опускаться, прежде чем утонуть, то ли еще долго всплывать.
Тридцатый день рождения. «Что тут скажешь», как говорят преступники.
На Пасху разъехались: я — домой, Э. — тоже к родным. Не могу сказать родителям правду. Я трус. Но с ними бессмысленно говорить. Если в семье есть дети намного младше старшего, семейные отношения рушатся. Не знаю, как совместить два мира — тот, подлинный, в котором живу, и тот, вымышленный, в который верят они. А ведь я им не лгу — разве что случайно.
Сегодня приходил частный детектив. Седой, вежливый, приятный мужчина, очень методичный и совсем непохожий на сыщика. Он усердно записал все, что касалось нарушения супружеской верности, и дал нам подписать. Мы вывалили на него разные факты, он их переварил и изрыгнул в нескольких односложных предложениях. Наверное, бывший полицейский. Это меня взбодрило; Э. выглядела взволнованной, но детектив был сама любезность. Нелепо, конечно, что любовь и личные отношения контролируются обществом; такие глубокие вещи рассматриваются наивно и механистически. Вот как он описал греческий период наших отношений: «Мы подружились и полюбили друг друга». Я подумал, не стоит ли немного защитить себя, но, учитывая природу нашего судебного дела, нам вряд ли нужно тревожиться. На врученной детективу фотографии мы выглядели до безобразия распущенными — снимок был с танцевальной вечеринки, очень плохой и не соответствующий действительности: судья мог подумать о нас бог знает что. Но, по словам детектива, за одно утро в суде проходит 125 дел — так что причин для беспокойства нет. Разве только финансовые.
Скандал с Э. В заключение, как обычно, пошла речь о том," кто чего стоит; именно это позволило мне во время одной из таких домашних войн, когда все аргументы приведены и сказать больше нечего, понять очевидную истину о себе: фрейдистскую истину. Я всегда ее знал, но никогда — с такой объективностью. Уже несколько месяцев подряд я ощущаю утрату воли и интереса к жизни; написал изрядное количество стихотворений, но все это время сохранял полную неспособность к борьбе, действию. Своего рода паралич, при котором только из поэзии (имею в виду энергетику) я черпал свободу. К пьесе и роману не притрагивался. У меня было несколько вещиц, которые я мог бы попробовать напечатать, но чувствовал полную неспособность покинуть берег этого заколдованного острова. Думаю, поэтому сцены с Цирцеей в недавно вышедшем плохом фильме об Улиссе показались мне такими яркими[527].
До корней этого состояния я не докапывался. Но смутно понимал, что это самонаказание, что-то вроде раскаяния грешника, nostalgie de la boue, потребность падать дальше, стать неудачником, даже прогнать Э. и остаться снова в одиночестве; своеобразное очищение, смешной, но нужный ментальный процесс, в основе которого необходимость извергнуть из себя все дурное, лишнее. Тот самый пуританский мазохизм, к которому я всегда питал отвращение из-за его несоответствия греческому началу.
