Почему стихотворение осталось незаконченным? Очевидная рифма — «смерти». Почему, почему, почему? Оно так и не получило концовки. Замечательная предпоследняя строчка — а еще лучше та, которой нет. Причудливая девушка; она любила тонкую шутку; вся в себе, в своих мыслях.
Напомнила мне о С.
Подобные книги дарят живое впечатление, хотя это и может показаться странным; впрочем, я сам до недавнего времени не мог погружаться в прошлое — тут я имею в виду нечто не совсем обычное, а что-то вроде перехода в параллельный мир. Прошлое — иллюзия, существуют только параллельные миры.
Вчера ездил домой и все рассказал родителям. Они расчувствовались и были нежны, как котята. Первая реакция: ну и дурак же я был, что так долго скрывал наши отношения от них, — а потом подумал: может, именно поэтому они сейчас такие ласковые и понимающие.
Сегодня перебрались на новую квартиру — ее снимала наша ухоженная соседка; та переехала в Белсайз-парк. Там ей больше пристало жить.
Прекрасная большая комната окнами на запад — светлая. Мы так долго жили без солнца.
Небольшая спаленка с двуспальной кроватью. Отдельная спальня — неслыханная для нас роскошь. И еще большая кровать.
Мы называем новое жилище квартирой и не лжем; почти не лжем.
Но суета… Просто кошмар; предполагалось, что переезд будет развлечением, а я заболел. Провалялся два дня в постели со странным недомоганием, какая-то необычная лихорадка. Впрочем, Э. сейчас очень добра ко мне.
«Беовульф». Свежее впечатление. Написано просто, энергично, мощно, цельно; все общество как на ладони. Такой и должна быть подобная поэзия — заменой эпохи. И тогда в основе последующих археологических дискуссий будет поэма, а не сама эпоха.
И еще современное, искреннее отчаяние от того, в каких условиях пребывает человек; густой, темный фон, на котором льется кровь, звенят деньги и мельтешат викинги.
Э. привела в порядок квартиру; я покрасил пол. Стены белые, чуть сероватого оттенка с намеком на серебристо-салатовый. В прошлом месяце мы купили антикварный стул; вставили в рамки картины. Гелиогравюру рисунка Мерийона[541]. Репродукцию Модильяни. В прошлое воскресенье ездили домой; застолье, обжорство, болтовня. Родители, похоже, были рады. Э. необычно вежлива; нервный отец и ни на минуту не закрывавшая рот мать. Не могу вспомнить, чтобы раньше на столе было столько растительной пищи; блюда следовали одно за другим, потом телевизор, болтовня, кресла, сигареты — и снова за еду. Удушающая атмосфера.
Договорились о свадьбе: в «День дураков», 1 апреля в 10 часов. Но я думаю все переиграть. Не выношу никакой публичности.
У меня есть ученица — богатая и вульгарная гречанка из Фессалии. Как она ни старается, ей не удается победить в себе природную верблюжью простоватость. Мне приснился о ней сон. Она — абсолютно голая — стоит и мочится в комнате, где, помимо меня, находится еще несколько человек. «Это все ерунда», — говорит она. Мое безобразное сновидение — из области предательств в снах. Механизм таков: ты составляешь некое смутное представление о человеке. Оно символически отражается во сне. Грубый, неточный символ подсознательно укрепляет впечатление о человеке. Не сомневаюсь, что в этом причина многих необъяснимых антипатий: кто знает, какие страшные сцены разыгрываются в фантастическом мире бессознательного. Основа рационального отношения разрушена; все мы накрененные пизанские башни.
А обратная сторона? Объясняются ли некоторые наши симпатии приятными ассоциациями из снов?
Гречанка вульгарна, но не до такой степени, как теперь, после сна, мне кажется.
Сознание создает пластичные фигуры, мир сновидений отливает их из бронзы.
Мы с Э. ездили в Кентиш и Кэмден-таун за старинной мебелью; удивительно, как эти места отличаются от Хэмпстеда. Обшарпанные, выщербленные, ужасно грязные дома; играющие на улицах дети. Бедно одетые люди, на некоторых кричащая, аляповатая одежда; лавки старьевщиков, дешевые бакалейные лавки. По словам Э., когда она попросила полфунта сыра, ей несколько раз отрезали от куска, пока не получилось ровно столько, сколько она просила; не так, как здесь, где никто не возражает, если придется немного доплатить. Стоял туманный, в розовато-голубой дымке день; рынок Кэмден-тауна оживленный, как все рынки, — люди толкаются, смеются, суетятся, глазеют, обманывают, меняются; от всего этого получаешь эстетическое удовольствие. В конце концов, Хэмпстед похож на Париж.
