Рождество дома. Теперь по крайней мере есть телевизор, в который можно уткнуться, если донимает скука. Завлекая людей, телевизор постепенно порабощает их, как Цирцея моряков. Даже здесь надо быть Одиссеем. Люди на самом деле — ленивые автоматы, вот что доказал телевизор. Они жаждут развлечений, забав. Частично телевизор потворствует их лени, а частично свидетельствует об их неполноценности, пустоте. Мой отец оправдывается: «Мне больше нечем заняться». Это единственное оправдание; под конец жизни знаешь всю несерьезность идеалистической болтовни о самодостаточности и ценности творческих способностей.
Телевидение демонстрирует свое особое отношение к телезвездам, придавая их чертам нечто зловещее. Это понятно, учитывая, как далеко и одновременно близко находятся эти люди, а также восприятие зрителей, огромной аудитории.
Утешает размер экрана. Когда каждый на нем размером с куклу, грандиозность невозможна. Величие не передашь на площади менее двадцати пяти квадратных футов. Не хватает еще двадцати одного.
Опять тошнит от всего; первый раз поел с удовольствием только в обществе Э. на второй день Рождества, когда мы встретились вечером дома; я принес с собой мяса и полбутылки скверного испанского вина. Стоит побыть в разлуке день — и никаких размолвок!
Приобрел две новые книги — антикварные. Издание первых пятидесяти номеров «Тэтлера», стоившее мне всего шесть даймов. Похоже, продавец рехнулся, продав книгу так дешево. Все равно что продать за шесть даймов Лондон 1709 года.
И еще «Collection des Mémoires relatife à la Révolution Française. Mémoires sur les Journées de Septembre, 1792» — яростное, обагренное кровью проклятие в адрес революции; книга вышла в 1823 году. Свидетельства очевидцев, сходные по умонастроению с позицией «Дейли телеграф». Книга изъедена молью, но от этого она мне нравится не меньше, — да и что может быть чище этих дырочек. Такие аккуратные разрушители не могут быть паразитами, как не могут быть паразитами сидящие на цветах пчелы.
У нас с Э. есть некоторые телепатические способности; мы получили убедительные доказательства этого, лежа в нашей односпальной кровати месяц или два назад. Загадав страну, оба назвали Гренландию; из фруктов — дыню. Некоторые другие догадки тоже были очень близко задуманному. Этому может быть только одно объяснение. Рождение мысли сопровождается неким излучением. Часто оно содержит одни общие признаки, и тогда приходится выбирать из них — очертания, цвет, размер или первую букву.
Реципиент должен быть очень пассивным; должен отрешиться от себя и целиком нацелиться на восприятие, должен ждать, пока повторяемая характеристика не всплывет в подсознании. Именно там происходит прием.
Хотелось бы экспериментировать больше, но Э. слишком порывистая. Ей трудно сконцентрироваться и быть хорошим подопытным кроликом.
«Тяжелые времена». Внимательно читаю эту благочестивую, невыносимо правильную книгу — неудивительно, что коммунисты так любят Диккенса; у него, как и у них, универсально-добродетельное отношение к девушкам. Девушкам же это не нравится — становится скучно. Любая приличная девушка с тоски умрет. Но есть и компенсации. Поразительная сцена на террасе у озера, в ней принимают участие двое молодых людей: Том Грэдграйнд, раскусывающий пополам розовый бутон, и Хартхауз, большой мастер по части обольщения[540]. Читая, не можешь удержаться от улыбки — так гениально написана эта сцена, но остальное в книге — журналистика, скучное (и первоклассное) поучение, из-за чего этот прекрасный отблеск запретного мира оказывается по другую сторону великой викторианской стены.
Открытие грустной книги. «Поэтическое наследие Лукреции Дэвидсон» (опубл. 1843); поэтесса умерла в возрасте шестнадцати лет 27 августа 1825 года.
Этому гениальному американскому ребенку удавалось с легкостью писать стихи в духе того времени, вялые, романтические вирши. Благочестивые, изысканные.
Однако есть у нее стихотворение «Жизнь» — такое печальное! В нем за набожностью и отвратительным лицемерием того времени видишь удивительное создание. Симптомы маниакальной депрессии налицо. Это видно. Но «Жизнь» сообщает о поэтессе разные маленькие подробности, и с их помощью она вновь оживает. Девушка сидит в своей комнате и пишет, пишет; лихорадочно ищет слова; она знает, что умрет молодой (они все тогда это про себя знали, но она действительно умерла молодой); она была красива, красива лихорадочной, чахоточной красотой; в своем окне она повесила эолову арфу. Муза арфы.
Два последних стихотворения, написанные, когда она уже знала, что умирает, прекрасны: «Прощание с моей арфой» — замечательный комментарий к ее жизни; связь с внешней средой через самовыражение. «Страх безумия» — поразительное стихотворение.
Оно заканчивается так:
