Одна из самых невыносимых ее ролей — роль супруги-маленькой-девочки. Этакой избалованной плаксы: «Я голодна-а, я уста-ала, мне жарко». Иногда нытье продолжается часами, перемежаясь пением фальцетом и постоянными: «Денис, ты счастлив; ты счастлив, Денис? Хелло, Денис!» (с ланкаширским акцентом).
Она, должно быть, сознавала, что это раздражает: даже Денис подчас начинал срезать ее на поворотах. Но от этого хныканье и киданье Моники из стороны в сторону лишь набирали силу, как и тогда, когда бывало очевидно, что ее кривляние откровенно раздражает и ничуть не забавляет нас. Ей присуще гадкое, почти злорадное стремление гнуть свою линию наперекор мнению других.
Внезапные приступы показной заботы о Денисе: бедный Денис, Денис никогда о себе не думает. Денис так добр, до нелепого.
А ее походка — всегда слишком быстрая, словно она знает, куда идет, и ничто ее не остановит. Широкие бедра неподвижны, а Движения рук слишком резки, из-за чего ее плечи вращаются и раскачиваются. Очень напоминает, как вышагивали женщины — волонтеры ВМС в войну. Прямая противоположность манере двигаться итальянок или легкой английской походке Э. Показной шаг; она не отдает себе отчета, что он делает ее мужеподобной.
Один раз Монике вздумалось отобразить, как ее укачивает в машине — всего лишь потому, что как-то раньше ей сделалось плохо от «Асти Спуманте». Все убеждали ее, что вино нельзя оценивать по одному-единственному случаю, но не тут-то было: она предпочла остаться правой — и больной.
Размолвки со мной: она неизменно принимает меня слишком всерьез и, стоит мне раскрыть рот, делает оборонительную стойку. Раз я заявил, что жизнь слишком коротка, чтобы погружаться в изучение малых культур; она тут же отреагировала:
— Малые культуры так же важны, как большие.
На мое замечание, что катание конькобежцев на замерзшей реке напоминает о всеобщем человеческом уделе, отрезала:
— Я вовсе не чувствую себя конькобежцем. Я знаю, что делаю и к чему стремлюсь.
А когда я заметил, что в развитых странах поведение рядовых людей становится все более и более стереотипным (формируемым под давлением общества), возразила:
— Мне кажется, в рядовых людях нет ничего дурного и все они разные.
Еще она не выносит, когда «ей указывают, что должно нравиться». Только это не вполне естественная неприязнь к тому, что вам диктуют художественные критерии, а категорическое неприятие того, что доставило удовольствие другому. Как будто удовлетворение получаешь от того, что первым заприметил то или иное, а не от предмета как такового. Последнее отчасти не чуждо и Денису. Колючий провинциальный страх, что с ним ведут себя снисходительно; но, увы, и она, и он принимают за снисходительность самое невинное проявление восторга или желание поделиться им с ближним. Стоило мне похвалить бутылку вальполичеллы (Э. и Денис со мной согласились), как она заявила, что вино — дрянь, «самое плохое красное вино, которое мы когда-либо пили». И она, и Денис буквально воспаряют, как только речь заходит о еде и винах.
— Слава тебе Господи, у меня дурной вкус, — сказал Денис в другой раз. — Все, что мне нужно, — это вино, которого можно много выпить.
Этот абсурдный провинциальный взгляд на все напитки как на чистый алкоголь.
И наконец, акценты: стоит М. почувствовать, что почва уходит из-под ног, как она прибегает к этим омерзительным акцентам. А Денис ей подпевает.
Несчастье Дениса — в его действительно не знающей пределов мягкотелости, безнадежном благоговении перед жизнью, неспособности уничтожить что бы то ни было, хотя бы осу. Вот он, обезумев, мчится на машине по дороге из поместья Горация, потому лишь, что следом за нами несколько ярдов пробежала отощавшая собака, рыщущая в поисках пропитания. Впадает в уныние при виде лягушки, нырнувшей из моих рук прямо в недра горячего автомобильного мотора. Спустя миг она выскочила наружу, живая и невредимая, но он все равно не может прийти в себя.
То же нервическое состояние, когда Э., вспылив, отошла в сторону; его это расстроило гораздо сильнее меня. Забавное выражение насмерть перепуганного белого мальчика, хныкающий смешок.
— Она совсем как львица в клетке, — говорит. — Хвостом по земле хлещет.
Хныканье, хныканье.
Этим и воспользовалась Моника, вцепившись в него железной хваткой: стоит ей всего лишь напялить маску маленького раненого зверька и заговорить жалобным голоском, как он оказывается на коленях. Дениса без остатка затягивает в ее убогий жалкий мирок с его провинциальными запретами и мелочностью. Он так слаб, что вместе с нею тонет в трясине.
Ужасный брачный союз осьминога с пловцом, как нам представляется; беспощадная игра на чувстве вины.
