Конечно, во всем этом нет ничего из ряда вон выходящего, но мне подумалось, что Вам захочется отпраздновать это событие парой бокалов, поэтому я старался как мог.
С наилучшими пожеланиями,
директор и литературный агент
Гостим в Ли. Обычный кошмар: общаться невозможно. Мне все еще не позволяют стать взрослым. А их мирок съеживается: ужасно наблюдать, как он становится меньше и меньше, словно музей, в который никто не ходит. Когда я рассказал О. о «Коллекционере», он, похоже, не ощутил ничего, кроме тревоги и недовольства. Мне, видите ли, стоит «нанять хорошего адвоката»; не отразится ли это на моей работе? А дальновидно ли это? И вот что еще страшно: наружу вылезли все его мелкобуржуазные опасения и ни намека на то, чтобы порадоваться или поздравить. Я заметил, что не хочу, чтобы об этом до времени узнала М. Она лишь растрезвонит новость по всему Ли и испортит все дело. Кажется, он был рад сменить тему и за все выходные ни словом об этом не обмолвился.
Насколько ближе я чувствую себя к римским поэтам (в Ли читал Тибулла), нежели к тем, кто меня окружает. Меня искренне пугает мелочность сегодняшнего мира (я хочу сказать, мое ощущение отрешенности от него). Мелочность моих родителей, тех, с кем я работаю; даже Д. и М. Вчера мы были с ними с баре «Грейпс» в Уэппинге. Моника — в своем репертуаре никудышной провинциальной актрисы: чуть ли не все, что она выбалтывает, только усугубляет нашу усталость. Она примеряет на себя, к месту и не к месту, разные нелепые акценты и говоры, попутно перепирая ритмику и прочее. Заземляя все происходящее, будто вцепляясь в простыню, чтобы та не надулась воздухом и не улетела.
Думается, это одно из проявлений всеобщей подавленности: люди уже не выдерживают столкновения с миром, просто стоя На собственных ногах. Слишком много повсюду специалистов по всему на свете, слишком много мозговых трестов, «круглых столов», знаменитостей, художников; целая орда интерпретаторов и баловней удачи, жаждущих, чтобы их слушали раскрыв рот. В результате обычному человеку уже не под силу рассмотреть мир сквозь густой туман толкований и мнений, навязываемых обществом. Большинство простых смертных не решаются судить о чем бы то ни было, за вычетом незначимых деталей собственного быта. И приходят в негодование, едва какой-либо другой из простых смертных (я, к примеру) отважится проявить серьезность или высказать собственное мнение. Право на собственное мнение имеют лишь те, кто маячит на телеэкране. Всем прочим остается пребывать в плену самых поверхностных представлений о нашем лишенном глубинного измерения настоящем и лютой ненавистью ненавидеть каждого несогласного с этим.
Надеюсь, нам удастся съездить на пять недель в Рим — с помощью подруги Джин Бромли в Св. Годрике. В обществе Д. и М. — отчасти потому, что у них машина, а отчасти потому, что Денис — это Денис. После катастрофического вечера в Уэппинге мы виделись с ним дважды, и оба раза он нам очень понравился. Тихий, простой, всегда сообразный своему возрасту и самому себе. Мы оба думаем, что ему так и не удалось «образовать» (воспитать) М. На днях он заговорил о том, что пора-де «привести свою жизнь в порядок»; эта поза человека, смирившегося со своей неудачей, подчас меня раздражает — хочется взять и хорошенько потрясти его за плечи, — но в ней порой сквозит непритворная грусть. Есть в нем нечто элегическое.
Отпуск в Италии, кажется, устраивается: Денис и Моника, даже Портеры. Все беспокоятся за нас. Это был напряженный, нервный июль. Я не могу спать, не могу сосредоточиться. Сегодня я подписал контракт на «Коллекционера». Но я не могу писать.
В Италию с Д. и М., на их машине. Весь этот отпуск организовывался наспех, в последнюю пару недель. То было неясно, окажется ли свободной квартира в Риме, то — сможет ли поехать Д., то — захочет ли присоединиться Подж. До самого отъезда — нескончаемый поток бестолковых писем и телеграмм. Смутная и довольно нелепая потребность довести до сведения Роя, что мы, все вместе, едем в Рим. Не то чтобы Рою и Джуди не льстило подобное повышенное внимание.
