Дневники обреченных полностью

В конце лекции, София и Марина остались наедине, именно здесь судья решила уместным высказать свои соображение в отношении происходящего в ее собственной семье.

На счастье, у Шерстобитовой приятелем был прекрасный сексопотолог, к которому она и направила пару, при этом посоветовав попробовать для начала поговорить с Лагидзе Захаром Ильичом, как с выдающимся психотерапевтом, поскольку было очевидно, насколько сложно Софии справляться с нагрузкой, а между тем, стрессы и некоторые моменты в психике уже давно необходимо было корректировать и затем компенсировать.

Марина же поняла настоящую причину необходимости лекции и самого разговора, потому решила, позвонив Игнатьеву, подбодрить известием о проявленном интересе, а значит, желании судьи подойти именно к этому процессу не обыденно, а изучив вопрос скрупулезно.

Другими словами, перечисленные нами люди появились на следующем заседании с совершенно другим настроем, хотя, что касается судьи, то она честно выполняя свои обязанности, решила собирать все наблюдения, не мешать защите, придерживая ожидаемый беспредел обвинения, а заодно накопить материал для служебного доклада, который хорошо бы совместить с докладами психиатров и силовиков, с чем и выступить на очередной сессии законодателей…

Второе заседание началось с зачитывания подробностей трагедии, где были обвинителем перечислены все подробности личности обвиняемого, где он сделал упор на деятельность депутата, особенно его личное мнение о подобных несчастьях и их виновниках. Надо отдать ему должное — ничего отрицательного в характеристиках отмечено не было, как и в личных отношения между мужем и покойной женой. Даже адвокат про себя отметил, что если бы он сам писал речь, то она не многим бы отличалась.

На самом деле обвинитель решил прибегнуть к небольшой хитрости, оставив весь негатив на выступление свидетелей, с которыми «поработал» следователь — все тот же незабвенный Сущев. Таким образом появилось несколько человек, по всей видимости, когда то обиженных Буслаевым, с самого начала своих выступлений отозвавшихся о нем, как, чуть ли не о домашнем деспоте, тиранившим супругу, детей и остальных домашних. Допросы свидетелей были поставлены таким образом, что ответы не могли быть иными, кроме, как с нужным для прокурора знаком.

Опрос же адвокатом тех же лиц, уже не мог принести оправдательных речей, поскольку люди понимали, что двух мнений по одному вопросу у них быть не может. Игнатьев, поднаторев в подобных процессах, заранее знал, что капать нужно в другом месте, не задавая конкретных вопросов, ответы на которые могли бы вызвать опровержение только сказанного. Обращаясь к другим, близким к обсуждаемым, темам, он умудрялся вытягивать некоторые слова одобрения, основанные на констатации проявлявшейся заботе о семье, нуждах домочадцев, особенно жены, положительных моментах в работе — ведь не мог чиновник говорить о чиновнике, участвующем в одном с ним проекте плохо, когда, раньше, еще в бытность Буслаева на свободе, уже отозвался хорошо! Эти показания были необходимы для озвучивания не только нужных подробностей, но и новых фамилий людей, способных, в случае обращения к ним, дать более выгодную характеристику подсудимого.

Однако никто из выступавших не был в состоянии даже предположить такой трагедии, высказывались даже сомнения в истинности обвинения, самооговоре Буслаева на фоне постоянного нахождения в стрессовой ситуации, благодаря повышенной нагрузке на службе, прочим причинам, которым подвержены политики и люди такого высокого полета, благодаря чему судья сделала безошибочный вывод — эти выступавшие не верят, что подсудимого могут «засудить», и надеются, что его не только оправдают, но и восстановят на своем месте.

Она прекрасно понимала, что самое сложное еще впереди.

Когда ее утверждали на этот процесс председатель суда сказал ей однозначно о необходимости вынесения обвинительного приговора, однако, не указав конечным он должен быть или пожизненным. В любом случае до это еще было далеко и многое зависело от вердикта коллегии присяжных заседателей.

Присяжные же заседатели, сами по себе еще плохо понимали, как свои права, так и свои обязанности. Конечно, не зная законов, не очень хорошо зная регламент, хитросплетения юриспруденции, да пожалуй, и некоторых слов, звучащих из уст обвинителя и адвоката, то и дело оперирующих ссылками на статьи и законы, которые им не о чем не говорили, эти люди ориентировались на простое и понятное каждому: слова, эмоции, мимику, поведение, часто даже не пытаясь следовать сложным логическим цепочкам рассуждений, следить за чередой проводимых анализов ситуаций, проверять точность и верность выводов, прислушиваться к сложной витиеватости экспертов.