Дневники обреченных полностью

Не чудо ли, что присутствуя на своем суде, он устроил судилище над собой?! А осудив себя и делая это постоянно, более гневно и верно, чем, кто бы то ни было, мог ли он думать о чужих обвинениях, бесспорно им заслуженных, по его теперешнему мнению?! Мог ли суд человеческий интересовать его больше, чем свой собственный под страхом предстоящего после смерти, о чем он знал не понаслышке, но по личным страстям?

Лишь представляя себя стоящим на коленях на Страшном суде пред Ликом Господом вооружившимся помимо милосердия, в первую очередь справедливостью, он начинал трепетать очевидности своей полностью понимаемой участи, и теперь уже зная, что не Господь судить будет, а собственное состояние его души! Молитва начиналась сама по себе, суетный мир скрадывал сам себя в его сознании, оставляя молящегося наедине со своими обвинениями в сторону себя, раскаянием, молитвами о даровании возможности искупить хоть что-то.

«Гомер» часто чувствовал не только, почти физически, присутствие душ убиенных им, но больше их молитвы, ощущая их усиление во время своих о жене и детях. Так, сначала, появилась эта странная связь, в последствии укрепившаяся, не имеющая ни ненависти, ни обиды, ни страха, только любовь, которая смогла воплотиться в своей полноте, только через потерю, страдания, осознание нищеты своего духа, своих бессилия и грядущей ответственности перед Вечностью!

Наверное, читателю сложно представить, каким образом происходит перестроение отношения несчастного к самой трагедии, подобной вселенской, только в таком случае в объеме разума человека. Убеждать или сподвигать к чужому мнению, вряд ли будет разумно, но если исходить из необходимости самого человеческого индивида существовать далее с тем, что уже невозможно исправить, и понимания наличия в нашем мозге практически любого алгоритма примирения с почти любой проблемой, даже противоречащей естественному ходу вещей, то можно согласиться с тем, что рано или поздно такое перестроение произойдет.

Заметим здесь, что многое зависит от характеристик самого человека, его внутренних моральных устоев, уровня интеллекта, знаний, психической уравновешенности или наоборот, воли, сомобытности, процентной соответсвенности самой личности с картиной, которую сама личность о себе создала для других, многому другому, что и составляет описание индивидуальных особенностей. Иному и думать не нужно — ну случилось и случилось, забыл человек, ведь не он с жизнью распрощался, а вот жить дальше ему, причем не так как хочется, как решат в соотносясь с законом.

Другой места не находит, потеряв всё, и прежде всего, основу смысла жизни, вместе с волей и становым хребтом, иногда вылезая из своей омебности, молит только об одном — убейте меня. Третий, находя силы взять себя в руки, заставляет зачем-то себя жить дальше, даже не имея ни перспектив впереди, ни смысла своего рационального существования, крепится и каждодневно, доказывается сам себе, что каждый день такой жизни и есть искупление. Дальше этого дня смотреть или думать такой не станет, опасаясь потерять, хоть какое-то постоянство, постепенно обрубая свое сознание изнутри, оставляя нужное только для: поел, поспал, сходил в туалет, сдержался и заново все тоже самое. Жизнь его проистекает «на нерве», а весь мир постепенно станет вражеской средой, не желающей его понимать, хотя он и сам себя понять никогда и не пытался.

Иной, отпуская коней отчаяния, печали, обиды на всю нынешнюю Ойкумену * (Обитаемый мир для греков), забывает отстегнуть повозку, а потому не готов к бешенному скачкам, и с каждым прыжков безумства убивается перспективой того, что никогда не сможет остановить сам, а прочих это не беспокоит.

Пожирая самих себя из нутрии, в отчаянии возненавидя свою жизнь и все, что становится ее атрибутами, существуют эти живые мертвецы взаймы, желая только об окончании этого существования, не в силах прекратить его собственноручно или, хотя бы попытаться отвлечься.

Еще многие существуют варианты, от фанатического увлечения религиозностью, навязчивой, агрессивной, болезненной, до кажущихся вполне разумными увлечениями души или разума, много читающими, складно и умно размышляющими, видимыми другими сконцентрированными до болезненности, с выпуклыми, стремящимися больше них самих мыслями, на свободу, в основном набитые теориями об утопии, знающие, как поменять мир, да пожалуй, все и вся. Спроси их о любом запутанном, затруднительном положении, и увидишь, что лучшего стратега, тактика, политика, руководителя, причем в одном лице, не найти, но стоит прожить с ним день другой в одном помещении, понимаешь, что единственное место такому в сумасшедшем доме…

Тяжелейшие испытания, от одной мысли о которых, подавляющая часть человечества, приходит в трепет, неожиданно обрушаясь, меняет человека или, если быть честнее, приводит его в соответствие с его же настоящей сутью, будто срывает всю шелуху, упаковочный фантик, кожуру и наслоения, не имеющие к нему, на самом деле, никакого отношения.