Лет двадцать назад ноябрьской осенью с пятницы на субботу мы организовали экскурсию на Михайловский завод посмотреть там новый фольгопрокатный стан. С Димой заранее договорились: ничего никому не говоря, на обратной дороге, оторваться от компании и отправиться в лес. Так и сделали. Отъехав от Михайловска километров 15 (на карте там была маленькая речушка), под известным предлогом, всеми тут же поддержанным, остановили автобус. Когда все сбегали по нужде и стали рассаживаться по своим местам, последним залезавшим мы открылись и попросили передать остальным, что остаемся и дальше будем добираться самостоятельно. Наше заявление было принято за шутку и потому долго нас уговаривали, удивляясь нашему упорному розыгрышу их. Даже сделали попытку, в порядке поддержания нас и себя в таковой игре, сколько-то отъехать и вновь остановиться. И только окончательно убедившись в том, что мы не шутим, завелись, махнули нам и тронулись в путь. Какие там у них были дальше пересуды, не знаю, но какими-то впечатлениями по поводу нашего сумасбродства наверняка по дороге между собой обменялись.
Мы же с Димкой дождались, когда автобус наконец скрылся за поворотом, быстро скатились с горки и метров через 300 – 400 действительно выскочили на маленькую речушку, прошли еще столько же вдоль нее, нашли подходящее местечко и разожгли огромный кострище. С величайшим удовольствием поужинали, попили чайку, вдоволь насиделись у костра и наговорились, вспоминая все, что можно по таким случаям вспомнить, в том числе розыгрыш и представленную нами в лицах реакцию на него наших попутчиков. Затем, как обычно, нарвали лапника, разгребли костер, улеглись на нем и, глядя на ночные звезды, еще сколько-то, уже умиротворенно, помечтали вслух о прелестях и смысле жизни, прежде чем крепко заснуть.
Понятно, что назавтра у остывшего кострища, покрывшейся береговым ледком речушки и в осознании, что предстоит еще целый день добираться до дома, мы встретили утро со значительно меньшей веселостью. И точно, на Уралмаш мы приехали уже поздним вечером, но, надо признаться, только потому, что и здесь решили узнать еще что-нибудь дополнительное о здешних местах. Не сели на попутный автобус, а прошагали пешком десяток километров до местного трудового поезда, на нем доехали до большой дороги и только потом, уже на электричке, до Свердловска.
Нет, я не только весело работал, но и весело и нестандартно жил, и если бы дана была еще одна жизнь, то провел, кажется, ее точно так же, не поменяв в ней ни одного дня. А вот Балабанов сдал не то от старости, не то от чего-то другого. Звоню ему.
– Дима, давно с тобой в лес не бегали, может, сходим, разведем костерок? – Нет, – говорит, – не могу, один дома.
– Так это же отлично (он иногда сидит дома с маленькой внучкой), вот и пойдем. – Нет. Не могу… оставить квартиру.
– Как не можешь? – Так обворуют ведь!
– Ты чего, с ума сошел? – Обворуют…
Другой раз:
– Дима, давай завтра за грибами. – Одни? Вдвоем не пойду.
– Как не пойдешь, почему? – А вдруг что-нибудь случится…
– Ты чего, рехнулся? – Нет, вот втроем еще бы пошел. – И т. д.
Что за заскок такой у человека, – думаю каждый раз, – откуда он у него? Ведь явно ему не свойственное поведение. С другой стороны, а не оттого ли вечного у него болезненного недовольства, почти нетерпимости ко многим знакомым нам людям по причинам, в большинстве своем, мне не понятным? Не есть ли теперь оно от уже чисто старческого проявления еще одной его странности?
«Марк, дорогой! Получил и с большим наслаждением (несколько раз) прочитал твое последнее весьма содержательное и жизнерадостно-ностальгическое письмо.
Начинаю с приведенных тобою фамилий.
Ряд твоих фамилий с точки зрения деловых качеств, особо на фоне Целикова, Химича, Верника, Краузе, Манкевича, Штина, Ан-фимова (у которого, более позднего для меня, было и много мною неприемлемого), Муйземнека (он на днях умер), Карапетяна, Са-товского, Цалюка (не упомянутого тобой), Павлова, Соловейчика, Бай-бузенко, Поносова и Кравченко, не могу воспринять настолько, чтобы они на меня производили особое впечатление или, как я часто говорю, у гроба которых хотелось бы сказать что-то, кроме перечисления дат, должностей и участия во многих работах.
