То же можно сказать и о второй книге этих авторов «Рабочая книга по социальному конструированию». В частности, об относительно хорошо мне лично известной работе в области изобретательства и анализа каких-либо решений. Рекламируемый в ней ТРИЗ годится, на мой взгляд практика, занимавшегося всю жизнь реальным делом, лишь для ему обратного – изобретения ради изобретательства. Для изобретения никому не нужных вещей, либо – не соответствующих действующим физическим законам. То же касается и пресловутого ФСА (функционально-стоимостного анализа), ибо дело отнюдь не в специальной, придуманной на то некой глобальной «системе», а в способности человека к системному мышлению на основе упомянутых выше знаний и опыта.
Думаю, что подобные упражнения вокруг разных «систем и моделей» есть своеобразная инерционная дань тому периоду советской действительности, когда она позволила научной интеллигенции, вместо живого дела, во все возрастающем числе заниматься безответственным околонаучным и безрезультативным трудом. Похоже, Борис Пойзнер поддался влиянию тех времен.
Сегодня, возвращаясь из города, обратил внимание на строящийся, в честь убиенного последнего царя Николая II, храм «На Крови». Стоит еще в лесах, но уже с девятью сверкающими золотом куполами. Конечно, это никакая не дань объявленному святым последнему нашему царю, а элементарный идеологический выверт в защиту существующей власти. «Здоровое» соревнование между Москвой и Екатеринбургом, между президентом Ельциным и губернатором Росселем в области восстановления в стране защитительной для сегодняшней власти капитала церковной идеологии. Переплюнем президента – если не размерами храма, то хоть количеством куполов!
А сам Николай II, объявленный святым, великомучеником, кто он? Это тот, о ком язвительно, но с полным знанием, писал Витте. Что он человек «весьма самолюбивый, манерный и с женским характером, лишь случайно по игре природы незадолго до рождения снабженный атрибутами, отличающими мужчину от женщины»; царь, «возбуждавший чувство отвращения, злобы и жалостливого равнодушия, если не презрения»; самодержец, «принесший своими личными качествами вред России, которую он разорил и сдернул с пьедестала благодаря своей «царской ничтожности».
Ирония истории и власти! Вчера грабили церкви и переплавляли на металл их кресты, а сегодня грабим народ и за его счет (на «пожертвования» грабителей!) восстанавливаем и строим храмы. Вчера возносили, для завтрашнего низвержения, Маркса; сегодня – то же самое творим с Николаем II. Так вот, через глупость, ограниченность и однобокую устремленность власти, готовится очередное возмущение народа, очередная революция. Святой?! Надо придумать!
Хотя, с другой стороны, этот храм – творение ума и рук народных, и в этом плане, плане творческом, вызывает гордость и радует взгляд мой и мою душу.
В начале мая решил на неделю съездить в С.-Петербург для того, в основном, чтобы побывать на могиле Калинина и встретиться с Хмелевской и Блехманом.
С Александром Калининым я познакомился в годы войны после эвакуации их семьи из Ленинграда. В 43-м мы вместе с ним, я после 8-го класса, а он 9-го, были посланы на так называемые военно-учебные сборы под Березовск. Он попал в лагерь вместе со школьной командой, а мне, по какой-то личной причине, пришлось добираться туда самостоятельно. Предварительно побывав в школе и узнав там, как и куда надо ехать, я вооружился любезно выданными мне нашим воен руком деревянной винтовкой и противогазом и на следующий день отбыл к месту назначения на собственном велосипеде. По дороге он у меня сломался, и потому дотащился я до лагеря уже к вечеру. Тощий, изголодавшийся пацан с винтовкой на плече, противогазом на поясе, рамой велосипеда с задним колесом – в одной руке и вилкой с передним колесом – в другой. Картина достойная того, чтобы развеселить и местное военное начальство, и моих школьных друзей-приятелей. Больше всех я покорил своей дремучей «сознательностью» Сашу, отличавшегося, как потом я установил, столь же наивно-скрупулезной честностью, исполнительностью и другими подобными свойствами человеческой натуры. А потому не менее оказался очарован и я сам. Из всех тогда запомнил только Калинина, будто остальных там никого и не было. Так состоялась наша дружба, которая была прервана на некоторое время его выездом во Львов, а затем закреплена уже окончательно на всю последующую жизнь годами совместной учебы в нашем Политехническом институте, куда мы поступили одновременно в 1945 году. Один год Калинин потерял, подвизаясь на сцене Львовского оперного театра.
