Интереснейший мужик – мой Калинин. Что-то было в нем от лермонтовского Печорина. Он восхищал меня своей честностью и порядочностью, начитанностью, грамотностью и тут же вызывал почти такое же неудовольствие высокомерием, снобизмом. Душевную внимательность и заботливость сочетал с полным игнорированием чужих слабостей. Сгусток противоположных, исключающих друг друга характеристик в одном человеке. Но лучше я расскажу о нем на примерах нашего с ним общения.
Я уже упоминал о становлении наших отношений в лагере военных сборов и своей им очарованности на протяжении всех 15 дней тогдашнего там пребывания. Однако столь длительное и непрерывное им восхищение оказалось возможным только в силу большой нашей занятости мероприятиями лагерной жизни, когда не оставалось времени для личных дел и душевных переживаний. В рамках же безупречного выполнения первых мы оба были достойны друг друга. И как только вернулись домой, моментально разбежались и не встречались неделями. А потом Калинин исчез вовсе, даже не попрощавшись.
Прошло два года. Я окончил вечернюю школу и успел одновременно поработать на заводе. В один из последних дней моего там пребывания иду со смены домой. Навстречу Калинин. Радостная встреча, будто с ним не расставались. Опять полнейшее единомыслие, до взаимной влюбленности удовлетворенность друг другом, включая обоих желание поступать в один и тот же институт.
Пять лет учебы. Мы с Калининым неразлучные друзья. Институтские разные мероприятия, общие собрания, вечера, посещения театров, филармонии, библиотек, товарищеские встречи, знакомство, в основном через Калинина, с театральным миром. И все, за редчайшим исключением, в режиме: сутки вместе – десять врозь. На первом семестре вообще вроде никакого с ним общения, исключая трамвайные встречи.
Под Новый 1946 год плюсовая температура, площадь у института залита водой, а перед ней Калинин… в валенках. Усаживаю его на свою спину, подхватываю за ноги и перетаскиваю через лужу. В фойе объявление о новогоднем вечере. Кто-то сообщает, что билеты на него достать практически невозможно. Идем в деканат нашего факультета, там секретарша. Калинин, обращаясь к ней, начинает в своем, хорошо мне знакомом, амплуа. Прямо, из-за своей особой стеснительности, он просить не умеет и потому произносит длинную тираду, не просьбу, а нечто в виде монолога от третьего лица. Какой это (указывая на меня) образцовый молодой человек и как он неожиданно встретил своего друга, с которым они не виделись целую вечность, и как он его только что перетаскивал на себе через институтскую лужу, и еще что-то в таком же духе, пока не уловил на лице секретарши проступающий интерес к нам и не перешел к главному: как они, увидев объявление о предстоящем новогоднем вечере, воспылали желанием непременно на него попасть… А ведь попали: добили мы ее, выпросила она тогда у декана и вручила нам два билета.
Вечером еще один калининский финт. Стоим в фойе актового зала в компании нескольких знакомых студентов, в пяти шагах от нас директор института Качко. Калинин неожиданно и громко: «А хотите, я поздороваюсь с нашим директором, думаете слабо?». И еще что-то, пока директор не выдерживает, не подходит сам и, бросив: «С удовольствием», здоровается с Калининым, со всеми остальными и поздравляет нас с наступающим Новым годом.
Аналогичным хохмаческим способом в век сплошного советского дефицита мы покупаем в обувном магазине нужные нам туфли. А в читальном зале любимой библиотеки на улице Кировградской, которую посещали чуть не дважды на неделе по соображениям отнюдь не только читательским, получаем пользующуюся особым спросом новую книжку, и опять совсем не только для того, чтобы ее прочесть, но и кого-нибудь, из особ женского пола, удивить.
На остановке встречается с моей будущей женой, с которой я сам и он в то время были знакомы на уровне трамвайного кивка головой. Перекинулись парой слов, как она мне рассказывала, и Калинин, взглянув на соседнее с ними фотоателье, неожиданно спрашивает: «А ведь слабо тебе со мной сфотографироваться?» – «Почему?» – отвечает она, будучи из тех, кто за словом в карман тоже не лезет.
Фотография эта есть в нашем семейном архиве. Калинин на ней артистически в полуоборот к Галине и с любовным на нее взглядом. Года через три он подарил ее нам в день нашей с ней свадьбы.
Едем с ним в трамвае. Рядом молодая девица с синего цвета губами. Калинин, обращаясь ко мне и не глядя на нее, начинает о том, как нынче красятся, какое разноцветье довелось ему видеть на женских лицах, но ни разу – чего-либо, мазанного в синий чернильный цвет. Далее об этих цветах, пока девица не отворачивается от нас, не достает зеркальце и затем спешно не выскакивает из трамвая.
