На похоронах одна из особ, имя которой называть не хочется, не то по злобе, не то просто по старческой глупости произнесла над гробом Корякина речь, в которой облила грязью всех с ним работавших. Заявила, что все они, надо понимать, тут присутствующие и с ним работавшие, только и делали, что использовали его труды для собственного бессовестного прославления, получения разных наград и почетных званий. А по пути, еще также зло и совсем не к месту наговорила гадостей в адрес ведущей панихиду. Это произвело настолько сильное впечатление, что все его бывшие коллеги буквально замкнулись в себе и никто из них не выступил. В завершение, ведущая в слезах убежала, и пришлось заканчивать траурную церемонию сыну покойного – Николаю. Позже на поминках, началось с того же – с всеобщего молчания. Чтобы хоть как-то сгладить обстановку, поднялся я. Однако и у меня, получился какой-то сумбур. Назвав покойного в середине своего выступления «бессребреником», я помимо своей воли, под впечатлением сказанного той особой, своих по сему поводу раздумий и отдельных перед этим реплик ряда товарищей, почувствовал некое неудобство, растерялся и промямлил все остальное. Думаю, мое замешательство на этом «слове» почувствовали и многие другие.
Неплохой был человек Костя, как мы, его сверстники, звали. Но ведь и дыма, говорят, без огня не бывает. А может и правда, они там в своем близком кругу обсуждали нечто подобное, совсем, как теперь многими вспоминается, не соответствующее личному вкладу Корякина в общее дело. По своему характеру, знаниям и прочим природным данным он был ведомым, а отнюдь не ведущим конструктором и руководителем и уж тем более не был тем блестящим конструктором, каковым представлялся в глазах той дамы, возможно, и в глазах ее близких друзей и приятелей.
Кажется, еще одно, несколько в необычном проявлении, подтверждение дроби Толстого, в которой числитель – то, что думают о нас, а знаменатель – то, что о себе думаем мы сами. В данном случае, с дополнением: «что думаем еще и со своими друзьями».
Некоторое время назад завел интернетную переписку с Соловейчиком. Петра Михайловича я заприметил чуть не шесть десятков лет назад в УПИ на соревнованиях штангистов, а затем, до его отъезда в Америку, теснейшим образом общался с ним по работе и жизни на Уралмаше. Он долгие годы был трубником, начинал эту работу с Гриншпуном, затем сколько-то лет работал в нашей горячей прокатке и, наконец, последние годы занимался непрерывной разливкой. Мужик он был инициативный, несколько, из-за своего маленького роста, внешне проявлявший всегда излишнюю солидность, важность и напыщенность.
В 70-е годы у меня случился цейтнот, а у Соловейчика, наоборот, простой, и я попросил помочь мне написать инструкции по монтажу и эксплуатации балочного стана. Плодовитость его была безгранична: писал он быстро, не задумываясь ни на минуту, причем достаточно по содержанию правильно, но столь же небрежно по форме, да еще с приличным количеством орфографических, стилистических и прочих ошибок. Короче, все им подготовленное требовало правки, а то и полного переписывания. Такую оценку его трудам, помню, дал не только я, но и моя помощница Беспалова (о ней я расскажу чуть ниже). Однако нас удивило и обрадовало, что ту нашу литературную обработку он воспринял тогда спокойно, чуть не как свою собственную. Для меня в любом деле – одно из приятнейших свойств человеческого характера, когда нужное и полезное признается вне авторства, вне самолюбия, когда главным для человека является конечный результат, содержание предмета, а не процедура его созидания.
Прошло много лет. И вот в письмах я увидел того же милого мне Петра. Он засыпал меня отличными по содержанию, но опять небрежно составленными письмами. И я, прежде чем отправить «в память», вынужден был заниматься их обработкой, а затем призывать Петра к дополнительному старанию, иногда, может, грубовато с моей стороны… но абсолютно им правильно понятому, без каких-либо обид. Он воспринял критику даже чисто практически и стал писать со значительно меньшим количеством упущений.
По содержанию же им написанного у меня одно восхищение. Краткое и очень емкое описание заокеанской жизни, так сказать, инженерный объективно-критический взгляд на Америку.
Несколько слов о Беспаловой Ие Арсентьевне.
Она поступила на работу в наш конструкторский отдел за два года до меня после окончания Сибирского индустриального института. Однако с отдельскими народами, в том числе и с Беспаловой, к моменту моего официального оформления на заводе я уже был хорошо знаком, поскольку чуть не год тут отирался во время преддипломной практики и самого дипломирования.
