Эйлин снова тронула струны и, наклонив голову, прислушалась и улыбнулась, словно она слышала в их звуке что-то, недоступное другим.
— У меня это лет с пяти началось. Раньше часто бывало, и всегда ранним утром, перед рассветом. Я не могла улежать в постели, выходила во двор, на поле, к ручью, забиралась на дерево, на крышу сарая… И слушала. Самые обыденные звуки, вроде скрипа крыльца или плеска воды, казались мне в такие минуты музыкой. Раньше мне казалось, что ее слышат все, — она усмехнулась, — но когда отец пару раз поймал меня на окраине деревни и надрал уши, я в этом усомнилась.
— Трудно тебе было, наверное, — пробормотал Ниваль, потерев лоб, — по-моему, у вас до сих пор не очень душевные отношения.
— А ему со мной, думаешь, было легче? Или он должен был сказать: «Да, дорогая, ничего не имею против того, чтобы ты встретила рассвет в Топях»? И вообще… Наверное, он иногда просто не знал, что со мной делать, чем занять, куда деть мою неуемную энергию, как отвечать на мои бесконечные вопросы. Ведь он был всего лишь мужчиной, в одиночку воспитывающим приемную дочь. Нелюдимым, малообщительным. У него было два близких существа — моя мать и его жена. Они погибли, защищая меня. А чем была для него я? Несмысленышем, живым напоминанием о том, что произошло. И во мне было слишком много того, чего он не понимал. Так кому из нас было трудно?
— Странно, что ты так рассуждаешь, — задумчиво произнес Ниваль, — как будто это было не с тобой.
— Я рассуждаю нормально, — твердо ответила Эйлин и, помолчав, пожала плечами. — Не знаю, может где-то и есть места, где обитают идеальные родители и дети, друзья и возлюбленные, мужья и жены. Но это точно не там, где живут простые, живые и очень разные люди. Понимаешь? А мы живем с теми, с кем иногда ругаемся и кого сводим с ума, любим тех, кто нас иногда не понимает и раздражает, отдаем жизни за тех, для кого вчера придумывали изощренные способы убийства.
Ниваль качнул головой и внимательно посмотрел на нее.
— Кажется, ты говоришь это для меня?
— Вот уж нет. Я тебе не судья и не советчик. Мне кажется, ты сам способен принять решение.
— Ладно, пусть так.
Эйлин вздохнула.
— Нет, у меня в самом деле нет причин лелеять детские обиды. Дэйгун заботился обо мне, как умел, вносил в мою жизнь какой-то разумный порядок. И, кстати, не возражал, когда трактирщик Олаф отдал мне старую лютню. Ее давным-давно оставил один бард, приезжавший подзаработать на ярмарке. Он экономил каждый грош и ни за что не платил, но так очаровал всех своими безумными байками и песнями, что деревенские толпами приходили его послушать, а девицы от него просто таяли. Олаф даже не рассчитывал с него что-то поиметь, но этот чудак заявил, что для него это дело чести и вместо платы оставил свою лютню — «в залог». Она была старой, растрескавшейся, с облупленным лаком, с какими-то кошмарными перламутровыми розочками.
— С кошмарными розочками? — Рассеянно переспросил Ниваль.
— Что?
— Так, ничего, просто… рассказывай дальше, мне, правда… интересно, — задумчиво пробормотал он, пощипывая уже основательно отросшую бороду.
Эйлин подозрительно посмотрела на него.
— Тебя же не интересует музыка и магия.
— Мне интересна ты. Продолжай.
Эйлин пожала плечами. Странный он сегодня какой-то.
— Сначала Дэйгун был не в восторге от моего нового увлечения, но потом, кажется, даже был рад, что я нашла себе занятие по душе. А лютня оказалась волшебной. Прикоснувшись первый раз к ее струнам, я почувствовала в себе какую-то новую силу. Я ничего не знала и не умела, но у меня было такое чувство, будто инструмент разговаривает со мной, учит, направляет. И сама лютня, по мере овладевания ею, меняла облик, возвращая себе былую красу. Потом один бард объяснил мне, что это родовая лютня, с историей, из тех, что редко купишь у торговцев. Они передаются из поколения в поколение, умирают, когда на них не играют и оживают вновь, даря свою силу талантливому последователю. Барды ведь редко создают семьи, и часто продолжателем династии является не прямой потомок а, например, ученик. — Она усмехнулась. — У меня даже возникла фантазия, что тот бард, которому принадлежала лютня, и был моим настоящим отцом. Я пыталась расспрашивать о нем, а Дэйгуну это все очень не нравилось. Глупость, конечно.
— Глупость… — машинально повторил Ниваль.
— С тобой все в порядке? — Спросила Эйлин, взглянув на его отрешенное лицо. — Кажется, я тебе голову заморочила своими байками.
— Нет, нет, рассказывай.
