— Хм… Ну ладно. Как бы то ни было, лютня действительно возродилась в моих руках и разбудила дремавшие во мне способности. Мои утренние «побеги» стали осмысленными. То, что я раньше просто напевала себе под нос, стало обретать силу магии. Я не сразу научилась это контролировать и сознательно добиваться нужного эффекта. Это приводило к разным недоразумениям. Например, однажды я нечаянно приворожила соседскую скотину, и все эти свиньи, ослы и коровы толпой ходили за мной, пока иллюзия не прошла. Но случались казусы и посерьезнее. В общем, отец решил, что, коли воспитательные меры бессильны, надо отдать меня на обучение Тармасу, нашему магу. У него я освоила базовые заклинания родственных школ, научилась контролировать и направлять силу в нужное русло, но не более того. Маг мало чему может научить барда: слишком разные принципы. Учиться по книгам нам бесполезно. Заклинания и песни либо проходят через душу и действуют, либо нет, если ты для них еще незрел и неопытен. Найти в Гавани наставника и уйти из дома, чтобы набраться знаний и повидать жизнь, как это делают все порядочные барды, я не могла. Так что, мне оставалась полагаться на редкие контакты с приезжими мастерами и своего первого учителя — лютню с перламутровыми розочками.
Эйлин вздохнула.
— Значит, ты сейчас учила новую песню или что-то вроде этого? — Поинтересовался Ниваль.
Эйлин улыбнулась. Ей редко выпадала возможность поговорить с кем-то о своей профессии, и ее забавляли попытки Ниваля сделать вид, что его это интересует.
— Что-то вроде этого, — ответила она. — Мне кажется, я научилась придумывать собственные волшебные песни.
— Это возможно?
— А почему нет? Мы учимся основам, потом постигаем то, что придумано до нас, взрослеем, приобретаем опыт, а потом… должны идти дальше, если чего-то стоим. Наверное, так.
— И что же ты сочинила на этот раз?
— По-моему, что-то сильное. Эта песня должна совершенствовать зрение и многократно улучшать скорость и реакцию. Я еще не дала ей название.
— Может, «Танец Стрекозы»? — С ходу предложил Ниваль.
— Отличная идея! Поэтично и в точку. Так и назовем.
Они оба улыбнулись и, не сговариваясь, вздохнули и посмотрели вниз, на темный лес, укрытый утренним туманом, как одеялом. За кромкой леса еще пряталось ленивое зимнее солнце, но небо там уже окрасилось в бледно-розовый цвет, словно подавая знак: «Здесь оно, никуда не делось. Еще немного — и начнется новый день. Это все, что я могу гарантировать. А уж как вы его проживете — дело ваше».
— Я не помешаю тебе, если поиграю немного? — Тихо спросила Эйлин.
— Да на здоровье, — отозвался Ниваль, — это твое время.
Постепенно невнятные звуки и переливчатые аккорды лютни стали сплетаться в мелодию, такую нежную и грустную, что даже Ниваль, чуждый музыке, почувствовал что-то странное, давно забытое. Наверное, это называется «защемило сердце».
Вдруг они услышали шорох наверху. Вытряхнув из головы неуместные мысли и взглянув вверх, Ниваль тихо чертыхнулся и стал шарить по земле в поисках камня поувесистее. Над ними висели два огромных существа, похожих на скатов, с темно-серыми глянцевыми крыльями, и острыми хвостами. Эйлин остановила его, схватив за руку.
— Это не враги. Это страшилы. Они не нападают на людей и, говорят, очень любят музыку. Некоторые даже сопровождают бардов в их странствиях.
— Вот этого бы не хотелось, — пробурчал Ниваль.
— И все равно, я сыграю для них.
Эйлин возобновила игру, поглядывая на страшил. Она улыбнулась и прошептала.
— Смотри, они танцуют. Это пара влюбленных. Ну разве не прелесть!
Танец страшил в сумеречном утреннем небе под нежные звуки лютни был очень трогателен и красив. Два столь непривлекательных внешне существа грациозно кружились в такт мелодии, паря в воздухе, сплетаясь хвостами и деликатно соприкасаясь кончиками крыльев. Потом самец осмелел и стал обнимать самку, укутывая ее то одним, то другим крылом, как блестящим покрывалом. Они зашептались на своем неведомом языке. Музыка оборвалась. Эйлин опустила голову, сжимая инструмент. Страшилы, по-прежнему обнявшись, опустились чуть ниже и, переглянувшись, посмотрели на нее.
— Что с тобой? — Спросил Ниваль, коснувшись ее плеча.
— Знаешь, иногда мне кажется, что мы так никогда и не увидимся, — тихо произнесла Эйлин.
Поняв, о ком она, Ниваль вздохнул и отвел взгляд.
— Послушай…
— Нет, Ниваль, — перебила она его, — я не буду больше плакать, обещаю. Может, мне стоит уже перестать жить иллюзиями и начать привыкать к мысли об одиночестве.
Возникла пауза. Страшилы тревожно переглядывались, а Ниваль понял, что не простит себе, если сейчас не скажет…
— Это ты-то иллюзиями?
Он покачал головой и неожиданно обнял ее одной рукой и прижал к себе.
— Я верю, что ты вернешь друзей. И будешь счастлива. Но… не знаю, обрадует ли это тебя, но обещаю, что чем бы все ни закончилось, одна ты не останешься. Потому, что, — он сглотнул, — у тебя буду я.
