Говоря это, я думал, что Ваня возмутится, скажет «фу» или ляпнет гадость. Ожидал любое ругательство, потому что за это время понял, что бранный словарный запас у него очень хорош. Но Ваня только сказал:
– Меня упрекаешь, а сам тоже врун…
Он мне не поверил.
– Ну сам подумай, – заговорил я. – Когда хотят выдумать родителей, разве выдумывают их геями? Ты же сам говоришь то про артистов, то про космонавтов, а родителей-геев ты бы себе хотел?
Он снова поднял на меня свои глазища-рентгены и сказал, тихо, а оттого будто очень честно:
– Я бы себе любых хотел…
Я вспомнил, как в нашу первую встречу он говорил, что его отец – бандит. Он выдумал себе бандита. И был бы правда согласен на любых, даже самых плохих родителей, чем вот так… «никто и ничто».
Ваня снова сказал:
– Я себе иногда хочу голову отрезать, чтобы все забыть.
У меня от этих слов что-то защемило внутри. Я хотел просунуть через сетку забора руку, чтобы потрепать его по волосам, но у меня не получилось. Зато получилось у Вани – он сунул через забор свои худые ручки и, обняв, спросил:
– Зачем ты пришел сюда?
Он, наверное, спрашивал, зачем я приходил именно к нему. А я вспомнил, как в первый раз меня привел Слава.
Ваня пришел сюда, потому что у него нет родителей. Я пришел сюда, потому что у меня они есть.
Но я не стал так отвечать. Вообще никак не стал.
Кто-то из «надзирателей» заметил нас и прикрикнул, чтобы я ушел, а Ваня отошел от забора. Мы торопливо попрощались.
Отойдя на два шага, я сделал то, чего сначала делать совсем не хотел. Но слова Льва о том, что детдомовцы – воры и потенциальные преступники, все еще стояли у меня в ушах, поэтому я сунул руку в задний карман, где у меня были деньги.
– Вань! – окликнул я его, пока он недалеко ушел.
Он обернулся как-то нервно. Я сказал с улыбкой:
– Если получится потратить эти сто рублей, сделай это хотя бы с пользой.
Он стыдливо втянул голову в плечи и побежал вперед, к площадке, не оборачиваясь.
Я не обиделся на него, потому что не питал никаких иллюзий насчет искренности этих объятий. Ему меня любить было не за что.
До самой весны я навещал Ваню через забор. Зимой было особенно неудобно: холодно, а мы стоим на улице. Иногда разговоры получались совсем короткими.
В марте мне исполнилось четырнадцать, и все отнеслись к этому как к особенной дате. Бабушка мне раз пять повторила: «Теперь ты уже взрослый, теперь все по-другому». Это, наверное, потому, что с четырнадцати лет наступает уголовная ответственность.
Но на второй день после своего четырнадцатилетия я вдруг подумал, что раз я теперь взрослый, то пора совершать взрослые поступки.
Второго апреля я решил встретиться с Кирой Дмитриевной – директором детского дома. До этого мы, конечно, никогда не пересекались. Вряд ли меня кто-нибудь пропустил бы внутрь, поэтому пришлось приехать рано утром, чтобы поймать Киру Дмитриевну у ворот.
К девяти она приехала на своей машине. На входе я поздоровался с ней, а она – со мной, будто и не удивилась. Тогда я сказал ей, что мне очень нужно с ней поговорить.
– Ну пойдем со мной, раз очень нужно, – усмехнулась она.
Мы прошли в здание мимо очень ленивого охранника, засыпавшего на посту. В кабинете она пригласила меня сесть за стол и предложила кофе. От этого жеста я почувствовал себя каким-то очень взрослым, будто бы приглашенным на светскую беседу. Кофе я не люблю, но ради такого ощущения согласился.
Садясь в свое мягкое глубокое кресло, Кира Дмитриевна спросила:
– Ты насчет Вани?
– А вы откуда знаете? – удивился я.
– Тебя уже весь персонал запомнил. – Она непонятно улыбнулась: то ли одобрительно, то ли иронично. – Первый раз у нас такое, что ребенок не от нас бежит, а к нам.
Я и не нашелся, что сказать. Конечно, я заранее планировал свою речь, но все слова вдруг пропали. А Кира Дмитриевна продолжала:
– Ваня всем говорит, что ты его брат. А они не верят, смеются. Но он все равно стоит на своем: брат, говорит, и все тут…
Тогда слова вернулись ко мне.
– Это правда, – звонко сказал я.
Кира Дмитриевна посмотрела на меня с интересом.
– Ну, я хочу это сделать правдой, – пояснил я. – Хочу стать для Вани братом.
– Этот вопрос не тебе нужно решать, а твоим родителям.
– Я поэтому и пришел. Понимаете, меня воспитывает только отец, а одиноким мужчинам обычно отказывают в усыновлении. Так что он не хочет даже пытаться…
– Да, – кивнула Кира Дмитриевна. – Обычно так и есть.
– Но он волонтер в этом детском доме уже целую кучу лет, – продолжал я. – Его здесь знают многие дети, и Ваня к нему тянется, спросите кого угодно. Он очень хороший человек. А еще он художник…
Директриса посмотрела на меня как-то насмешливо. Я понял, что она представила: этакого творца не от мира сего, который рисует картины маслом и живет в нищете. Поэтому я залез в рюкзак и вытащил оттуда папку. Я все подготовил.
– Он рисует компьютерные игры, – объяснил я. – Вот здесь его работы… Это очень хорошая профессия. И у нас есть квартира. И у него есть опыт воспитания детей, ведь я же уже почти вырос. И…
