Да, я была глупой. Все мои чувства были заколочены наглухо. Сколько я уже так жила, ничего не чувствуя? Напрасно я решила, что смысл моего существования состоит в тех ритуалах, которые ради семейного благоразумия предложил мне Марио. Напрасно вверила всю себя его удовольствиям, его увлечениям, всей его куда более продуктивной, чем моя, жизни. И, прежде всего, напрасно думала, что без него мне не выжить, хотя с некоторых пор поняла, что как раз с ним‐то я по‐настоящему и не живу. Где, например, его кожа под моими пальцами, где тепло его губ? Спроси я себя начистоту – а я всегда этого избегала, – мне пришлось бы признаться, что мое тело в последние годы было по‐настоящему чувствительным и приветливым только в невнятных, непредвиденных ситуациях: удовольствие от нескольких встреч со случайным знакомым, флиртовавшим со мной, хвалившим мои ум и талант, с восхищением гладившим мою руку; трепет радости от того, что я неожиданно столкнулась на улице со старым коллегой; словесные перепалки или многозначительные паузы в разговоре с приятелем Марио, который дал мне понять, что не прочь стать и моим другом; наслаждение двусмысленными знаками внимания, которые мне оказывали время от времени: может, да, а может, нет, скорее да, чем нет, если я только захочу, если наберу номер телефона по подходящему поводу и в нужный момент, случится – не случится… пульсация событий с непредсказуемыми последствиями.
Возможно, с этого и стоило начать, как только Марио заявил, что решил меня бросить. Стоило задуматься о привлекательном чужаке, о ком‐то случайном, одном из этих “может быть” – таком непредсказуемом, но многообещающем. Было бы с кем связать запах бензина у серого ствола городского платана, и место нечаянной встречи всегда пробуждало бы чувство радости и ожидания. Ведь все связанное с Марио подобного сотрясения эмоций не вызывало, каждое его действие было взвешенным и правильным, не выходящим за рамки привычного – без отклонений, без эксцессов. Начни я с этого, с этих своих потаенных эмоций, может быть, я бы поняла, почему он ушел и почему я, всегда предпочитавшая стабильность нашей привязанности этим беспорядочным волнениям, сейчас испытывала ужасную горечь потери, невыносимую боль, страх оказаться вне этой паутины определенности и обучаться жить заново, без всякой уверенности, что я с этим справлюсь.
К примеру, заново учиться пользоваться ключом. Возможно ли, чтобы Марио, уходя, заставил мои руки разучиться это делать? Возможно ли, чтобы все началось еще тогда, в деревне, когда его самозабвенная симпатия к тем чужим женщинам принялась разъедать меня изнутри, лишая мои пальцы ловкости? Возможно ли, чтобы начало боли и разладу было положено тогда, когда он только опробовал прямо у меня на глазах счастье обольщения, так что я все чаще ловила у него на лице проблески удовольствия? Эти подозрения я, впрочем, сразу же отбрасывала, чтобы ненароком не разрушить наши отношения.
Илария вовремя уколола меня несколько раз. Мне стало так больно, что я вздрогнула, и она, отшатнувшись, воскликнула:
– Ты же сама попросила!
Кивнув в знак согласия, я жестом успокоила ее, одновременно потирая другой рукой исколотую лодыжку. Я снова попыталась открыть дверь – и снова у меня ничего не вышло. Наклонившись, я внимательно осмотрела ключ. Было ошибкой стараться припомнить привычное движение. Нужно вырвать его из памяти. Под изумленным взглядом Иларии я прижалась к ключу ртом, попробовала его губами и почувствовала вкус пластика и железа. Затем я вцепилась в него зубами и попробовала повернуть. Я сделала это резко, словно хотела удивить ключ, приписав ему новый статус, изменив субординацию. Сейчас увидим, кто кого, думала я, пока во рту распространялся терпкий, солоноватый привкус. Но ничего не получилось. Мне лишь показалось, что вращательное движение, которое я старалась передать от зубов ключу, не оказав нужного воздействия, что‐то сделало с моим лицом, разорвало его, как консервный нож жестяную банку, и от этого пришедшие в движение челюсти отделились от лица и переместились ближе к носу, бровям, глазам, обнажив липкое нутро головы и глотки.
Я сразу же отодвинулась. Мне казалось, что мое лицо свисает сбоку серпантином, как кожура наполовину очищенного апельсина. Что еще я могу предпринять? Лечь на спину, ощутив ею холод пола. Вытянуть ноги вверх, вдоль бронированной двери, обхватить ступнями ключ так, чтобы его головка оказалась между пятками, и снова попробовать его повернуть. Да, нет, да. На какое‐то время я позволила себе впасть в отчаяние, чтобы оно хорошенько потрудилось надо мной, уподобило меня металлу, дверной створке, механизму – как художник, что разрисовывает собственное тело. Затем я почувствовала острую боль в левой ноге над коленом. Я закричала – Илария кольнула меня слишком глубоко.
Я увидела, как она в испуге отступает с ножом в правой руке
– Ты с ума сошла? – резко обернувшись, грозно спросила я.
