Дни Солнца полностью

– А почему этого нельзя было сделать с помощью газет?

– Да я сразу окажусь на улице. Со всеми вытекающими, как говорится. Соль в том, что я не могу приближаться ни к моим бывшим друзьям, ни к нынешним. Факультет спит и видит меня в образе отбивной. Ордену я интересен только здесь, в виду Факультета. Что касается нашего разговора, то тут все играют с огнем.

– И отчего не стреляют еще?

– А оттого, что мало кто знает о подземном коридоре… Да и в противном случае вы навряд ли услышали бы свой выстрел.

– Что – тоже снайпер?

– Учитывая степень участия наших устроителей – не «тоже».

– А что?

– А тот же самый.

– …участия устроителей? – переспросил Андрей.

– Вы все-таки помните фреску на Факультете? – ответил вопросом Шабер. – Льва, осла и труп у дороги?

– Ну, в общем.

– Так вот это было сделано по заказу советника. И это сцена из Третьей книги Царств, когда божьего человека, которого обманул пророк, задрал лев. И этот пророк, когда раскаялся, похоронил несчастного в своем семейном склепе.

– И что?

– А то, что в родовом поместье господина советника имеется чужое захоронение. Знаете, кто там?

– Кто? – опешил Андрей.

Шабер хотел что-то сказать, но тут у него опять заголосил телефон. Прочитав сообщение, он уставился в бинокль на окрестности. Андрей, припоминая роспись свода в факультетском вестибюле, тоже стал смотреть вниз, на петлявшую среди холмов дорогу. Он вспомнил льва с окровавленной мордой и щиплющего траву осла, однако тело божьего человека виделось как в тумане. Он уставился на дорогу, словно подыскивая место для трупа. Так его взгляд достиг обсаженной елями усадьбы. «Глупости», – подумал он, сам не зная о чем, но тотчас понял, что это мальтийская резиденция, откуда они с Шабером бежали под землей. Вид усадьбы и воспоминание о фреске составили какую-то неуловимую, фантастическую картину. Он вдруг ощутил, что всё окружавшее его – и вересковые холмы, и усадьба, и заброшенный храм – являлось как бы продолжением потаенной местности внутри него. Наважденье это длилось сущий миг, он ничем не выдал его. Краем глаза он смерил Шабера, все еще смотревшего в бинокль, и потолкал перила, как бы сличая их со своим открытием, с мыслью, что он стоял на лоджии, выходившей на боковой фасад знаменитой церкви-маяка.

Шабер, ахнув, подал ему бинокль и сказал взглянуть на усадьбу. Андрей поднес обрезиненные окуляры к глазам. Возле чаши фонтана с зеленым львом он увидел Корнилия и двух полицейских, державших под руки монахиню. Лицо старухи было красным от крови. Сцена эта, как, вероятно, полагал Шабер, должна была произвести на него впечатление, но Андрей почувствовал лишь брезгливость. Если что и впечатлило его, так это чрезвычайно обособившееся, неустойчивое из-за мощных объективов поле зрения. Поморгав, он вернул бинокль оторопевшему Шаберу.

Час спустя в гостинице, куда его отвез настоятель церкви и, по совместительству, смотритель маяка, с ключом номера он получил от портье чистый запечатанный конверт. В конверте была фотография, обернутая листком с императорским водяным знаком. На снимке Андрей увидел девушку, что при участии цесаревича была доставлена во Дворец. Снятая по пояс, в грубом свитере и шапочке, она глядела вниз и сбоку от себя, будто ласкала собаку. На листке энергичным почерком Государыни значилось: «Утренний паром. Встречаешь и прячешь у себя. Отвечаешь головой. Ждешь личного приказа – моего». В ответ на вопрос Андрея, кто доставил письмо, портье попросил минутку, позвонил куда-то и виновато развел руками.

Утро было пасмурным. Проснувшись в восемь, Диана пыталась снова заснуть, уверенная, что еще не рассвело.

В игровую натащило вишневого цвета. На первом этаже стояли распахнутыми все двери. После бессонной ночи Хирург спал в детском покое. У него был жар, подушка под головой намокла от пота. На полу чернели разводы засохшей грязи. Дальнюю половину комнаты наспех занавесили – как будто отчеркнули – простынями: чистые чередовались с грязными, целые с рваными, убогая эта маскировка покоилась внахлест на протянутой от стены к стене и подпертой доской бечеве. Прикрыв поплотнее дверь, Диана пошла в комнатку сторожа. Здесь она освободила от проволоки петли «пирамиды» – как именовал старик свой личный шкафчик, – взяла и покачала на руках тяжеленное ружье. От двустволки пахло табаком. Расщепленный приклад был обмотан изолентой, в ложбине между стволами цвела ржавчина. Как ни старалась, Диана не могла переломить этот охотничий раритет – рычажок, освобождавший доступ к казенной части, залип в пазу. К тому же патроны, сколько она знала, с опорожненными от греха гильзами сторож носил с собой, припугивая насмешников из старших групп. Она поставила ружье обратно в шкаф и спустилась в сад.