Снова начинало накрапывать. Ветер наваливался порывами. Тучи, набухшие и волокнистые, как марля, едва не задевали макушки тополей на той стороне дороги. Восточные окраины города уже были захвачены дождем. Зарницы, подкрепляемые громовыми раскатами, разрывали западный горизонт, и казалось, там разгорается артиллерийское сражение. Бездомная собака, не обращая внимания на ругательства часового, рылась в куче хлама у шатра. К верхушке штабной антенны пристал целлофановый лоскут. Йоту, уточнявшему время приема у своего стоматолога, приходилось кричать в телефон – эфир заполняли помехи. Феб глядел на стакан с бурлящей от шипучей таблетки водой. Эвакуированной мумии лазутчика отпиливали одеревеневшую ступню. Быстро темнело. Чем плотнее сжималось вокруг сада живое кольцо, тем меньше, как будто люди соображали, что они делают. Простое задание – окружить дом и ждать следующего приказа – точно обессмысливалось по мере того, как исполнялось ими. Рассредоточиваясь по саду, они вертели головами, словно забрели сюда по ошибке и ждали, когда их погонят прочь.
Молодого человека подвели к черному ходу, служившему пожарным преддверием детского покоя, отобрали крест и заставили сесть на землю. Он опустился на скрещенных ногах и с покорным видом, снизу вверх, смотрел на своих конвоиров. Его греза о прохладном чертоге понемногу сходила на нет. Так выцветает, подергивается дымкой скуки любой, даже самый захватывающий вид. Так мимоходом мечта растворяется в лицах, перемешивает их до того, что уже становится невозможно определить, изжила она себя или воплотилась. Так внутренние местности сердца делаются видом за окнами. Но вот один из конвоиров приложил кончики пальцев к виску, выслушивая приказ, шепотом сказал молодому человеку подняться и подхватил его под плечо. Молодой человек встал. Отрезанный наркотиком от боли, от воспоминаний о побоях, да и от памяти вообще, он внимал окружающему с доверием новорожденного. Вскипавшие в предгрозовом волнении кроны деревьев, носившиеся по воздуху пух и клочья бумаги, застывшая толпа, тепличная тьма ненастья – все это возбуждало в нем ощущение подспудного, бродящего счастья. Державший его конвоир был сейчас самый близкий ему человек, во всех смыслах. Молодой человек косил глазами на оскаленную серебряную пасть льва на легионерском панцире. И если бы этот близкий человек, этот геркулес с львиным трофеем на груди, ударил его или приласкал, он был бы способен ответить только благодарным поклоном. Однако охранник не сделал ни того, ни другого. Он указал на черный ход и подтолкнул молодого человека к двери. Тот вошел в предбанник и оглянулся. Нетерпеливо встряхнув рукой, конвоир дал ему знак идти дальше, с глаз долой.
