Дни Солнца полностью

Из дверей послышался отдаленный треск сминаемых кустов шиповника. Бесшумная толпа была в саду. Диана бросилась наверх. В вестибюле ее внимание привлек приколотый к доске графика дежурств лист бумаги. Ее как будто остановили на бегу. То было обращение Хирурга, но почему-то написанное ее рукой, свой кочковатый почерк она узнала сразу: «…между памятью и воспоминанием…» Она хотела сорвать листок, даже подняла руку, но лишь отмахнулась от него. За распахнутой парадной дверью стоял вооруженный человек в камуфляже и заглядывал в вестибюль. Верхнюю часть лица солдата закрывали тепловые очки-консервы. Его напарник прятался на крыльце и шептал в микрофон на подбородке, что вестибюль пуст. Толпа кукольной стремниной пересекала асфальтовую аллейку. Диана встала перед человеком в очках, загородив ему обзор. Человек подвигал челюстью, как будто ремешок каски оказался затянут слишком туго, и продолжал как ни в чем не бывало осматриваться. Из-за очков его лицо в маскировочном гриме напоминало рыло рептилии. Диана слышала электрическое гуденье возле горящих висков и скрип буйволиной перевязи на плечах. Она не знала, как долго стояла так перед незнакомцем. Ни с того ни с сего она почувствовала запах пороха и увидела, что левая дверная створка, до сих пор упиравшаяся в балку в простенке, закрывается, а в этой створке – таким же дымящимся созвездием, как в простенке, – горят четыре пулевых отверстия. Солдата в камуфляже уже не было в проеме. Вместо него на пороге распластался похожий на высохшую мумию манекен. Молодец, что до сих пор прятался на крыльце, сбежал на аллейку. Мокрый с головы до пят, он одурело вскидывал автомат и вопил в щепоть что-то про потери. Толпа сторонилась и даже шарахалась его. От крыльца, которое как будто окатили из ведра, к нему тянулся влажный след.

Диана отерла лоб, посмотрела на руки и на качающегося в корытце резинового лебедя. Откуда-то издали слышались выстрелы и крики. Стрельба отдавалась простуженным, гудящим перханьем в трубах. Бесшумная толпа прибывала. Никто пока не смел проникнуть в дом, но лишь потому, что запаниковавшие разведчики открыли беспорядочную стрельбу и кто-то бросил в вестибюль гранату со слезоточивым газом. Одна из пуль рикошетом угодила в толпу, отчего течение хода нарушилось. Раненого повалили на землю, сорвали с него черную маску. То была рельефная, достаточной глубины, чтобы погрузиться по уши – маска скорби, пуля раздробила ей левый висок. Кто-то развернул над раненым лоскут холстины, будто загораживая его от солнца, кто-то давил ему в лоб ладонью, не давая двигаться, кто-то, путаясь в аптечке, замораживал и заклеивал разорванное ухо.

Феб сейчас командовал в шатре на месте снесенного дома. Час тому назад на штабной летучке они повздорили с Йотом из-за Дианы, поэтому он посасывал разбитые костяшки пальцев, а Йот курил на задворках шатра, сплевывая кровью от выбитого моста. Распластавшаяся на крыльце мумия была обезвоженным трупом разведчика. Влага испарилась из тела в долю секунды, не повредив тканей, которые сделались тверже дерева. В шатре на этот случай была оборудована палата с набором тончайших дисковых пил и полевым рентгеном. Незадолго до того как толпа оказалась в саду, произошел конфуз, над которым до сих пор ломали головы в штабе: одуревшие от неизвестности курсантики – сначала шеренга, за ней другая, потом, какой-то электрической судорогой, порывом стадионной «волны» и весь их сомкнутый картонный гурт – взяли в ногу и, пока не проскочил приказ по радио, шли не просто строем, но пытались чеканить шаг. В самой их гуще пребывал молодой человек, который вчера разговаривал с Хирургом и которого затем избили полицейские. Он, единственный, был без маски. На его лице виднелись следы побоев и еще кровоточила Т-образная резаная рана на щеке, на плечах болталась нисходившая до пят, подпоясанная ремнем накидка. В руках он держал громадный, метра под три, крест. Крест этот оставлял бы впечатление неподъемного, не будь сделан из полого пластика под дерево и не потрясай им молодой человек, словно игрушкой. Таким же неестественным было и одухотворенное выражение на лице самого крестоносца. Запрокидывая голову, он будто старался разглядеть нечто поверх толпы. Если бы кому пришло на ум посмотреть его вены в локтевых сгибах, заглянуть в его красные глаза с огромными зрачками, тому сразу бы стало ясно, что «одухотворенность» его проистекала не из одержимости чем-то прекрасным, а из наркотического опьянения. В то же время сам молодой человек не сомневался, что его крест – настоящий и что достаточно хотя бы чуть-чуть вознестись над толчеей, как он увидел бы ангелов и почему-то – на это он надеялся даже больше, чем на ангелов, – древний, заросший травами и паутиной прохладный чертог. Однако он не мог покинуть толпу, потому что окружали его не обычные курсанты, а видавшие виды боевые офицеры.