На месте снесенного дома раскинулся огромный шатер с пирамидальной крышей. Стрельчатый вход формы перевернутого декольте был прикрыт марлевой занавеской. Диана привстала на носки: далеко справа, от дома с антилопой, на проезжую часть выпирала плотная, какая-то лоснящаяся толпа. Подобно мареву, над кукольными головами в масках и колпаках маячили парчовые хоругви, золотые штандарты и лакированные кресты. Чем больше масок и знамен являлось на улице, тем тише становилось вокруг – не потому что не было слышно шарканья ног или покашливанья, а потому что обычная толпа не способна молчать, так оглушительно безмолвно бывает только траурное шествие. Будто накрывший рождественскую ярмарку паводок, шествие катило к саду, и сквозь кроны акаций ее течение было похоже на струящуюся змеиную чешую. Слышался раскатистый клекот вертолета. Диана пошла было к калитке, но встала на полдороге. Спектакль, который пытались прятать от нее и в котором она принимала участие, как нечаянно выскочившая на сцену собака, – спектакль этот, по-видимому, близился к развязке. Хирург больше не мог защитить ни себя, ни ее. Феб и еще некто, называвшийся Йотом, договорились кончить все до темноты. Ночью сад сожгут, сровняют с землей и зальют хлорной известью, как накануне клозет. Муниципалитету на этом месте обещаны не то корты, не то бассейн. Новый сад будет отстроен там, где сейчас стоит шатер с вивисекторами. Переделают всю улицу целиком, включая фонари и подземные коммуникации. От толпы разило потом, как от спортивной команды после матча. Под картонными доспехами, под холщовыми тогами, под фальшивыми рясами и бумажными стихарями на всех участниках хода были одинаковые кальсоны, аптечки, рации, наручники и пистолеты. Этот потешный сброд, рекрутированный из курсантов военных училищ якобы для участия в киномассовке, имел приказ уничтожать всякого, кто препятствовал бы его движению. Диана бросила в толпу камешком. Тот попал кому-то в шлем со звуком, с каким отзывается пустая коробка.
– Горох о стену, – сказала она и вернулась в дом.
Искать огромный пистолет, которым ее пытались брать на испуг третьего дня, было глупо. Во-первых, стрельба тут ничего не решила бы. Во-вторых, этого огромного недоразумения в кобуре, доставленного Хлыщом Хирургу, скорей всего, вообще не существовало в природе. Вложенный в зонт цветок был, а пистолета не было.
Зайдя в душевые, Диана рассеянно заглядывала в кабинки и околачивала косяки. Выложенный кафелем подвал был сейчас наиболее удаленным от змеящейся толпы убежищем. На луженых хоботках смесителей, в дырчатых раструбах душевых шлангов сияла роса. В цинковом корытце плавал резиновый лебедь. Диана встала у стены и, как будто оценивая расстояние, смотрела на дверь предбанника.
Попасть снова в комнату к спящему Хирургу она больше не могла, и знала об этом, однако, движимая любопытством, все-таки попыталась пройти. Перед входом в детский покой не было никакой преграды, дверь оставалась открытой, однако всякий раз Диана промахивалась так, будто хотела войти внутрь радуги. Тот же самый фокус ожидал и людей Феба, вздумай они нагрянуть к Хирургу. Фебу это было известно не хуже ее. Он и не торопился. Крестный ход, оползавший сад, академики в полевой лаборатории, запасной взвод штурмовиков, скрытые посты охраны и наблюдения и бог весть что еще – вся эта марионеточная машинерия по капле отвоевывала у сада его священное пространство, перекраивала под себя.
