В среду после смены он потолкался какое-то время в так называемом центре, посмотрел, как два водителя орали друг на друга из-за поврежденного кузова. Потом пошел в единственный клуб, который был открыт на неделе. Какое-то время постоял в углу и попялился на девок.
В четверг попытался немного подучить математику.
В пятницу утром сказал Ральфу, что ему надо на похороны бабушки. Ральф отвез его на вокзал.
Около одиннадцати он был на кладбище на улице Гёте. Он проходил здесь раньше с дедушкой и бабушкой, видел с улицы надгробья или стареньких бабулек с лейками, но ему никогда не приходило в голову, что
Хотя столбик термометра не опускался ниже нуля, было страшно холодно. Влажность повисла на ветвях, проникла всюду — в почву, воздух, а вскоре и в старую шведскую шинель, которую он купил в берлинском магазинчике, где шмотки продают на вес. Маркус стал расхаживать перед кладбищем. Магазинчик напротив заколотили досками. Только цветочная лавка была открыта, полуразваленная гэдээровская одноэтажная постройка, вокруг витрины которой всё было усеяно немудренными граффити. Маркус вошел в лавку. Здесь было тепло, но продавщица тут же спросила его, что он хочет, и какое-то время Маркус делал вид, что выбирает цветы, и он правда подумал о том, что нужно купить цветы бабушке Ирине. Но в кармане у него не было и десяти марок, и он решил, что разумнее будет зайти в соседнюю забегаловку и купить горячий напиток.
Пятьюстами метрами дальше в подвале на углу он нашел забегаловку, которая называлась «Фриденсбург». Он был единственным посетителем. Собака, старый кобель-боксер с ужасными лишаями, лежала, тихонько похрапывая, рядом со стойкой. Официант с редкими, зачесанными назад волосами и перекинутой через руку заляпанной салфеткой неторопливо, как на замедленном повторе, шаркал через зал и со словами «приятнейшего аппетита, уважаемый!» поставил перед ним поднос, на котором стояли чашка чая, рюмка рома и сахарница. Маркус вылил ром в чай и добавил две ложечки сахара, так как подозревал, что так положено делать. Напиток тут же ударил в голову, и впервые с тех пор как он узнал о смерти бабушки Ирины, его одолело что-то похожее на печаль, и он почувствовал облегчение, почти обрадовался этому. Представил себе, как они — дедушка Курт, отец и он — скоро будут стоять у могилы бабушки Ирины, безмолвная, захватывающая дух сцена. Или там полагается быть еще и пастору? С зонтиком, как в кино, который он как-то видел? А где, собственно, могила? Или сначала встречаются у входа?
Когда он — на всякий случай, чуть раньше двенадцати — снова пришел на кладбище, легкое опьянение от чая с ромом уже улетучилось. Неровно мощеная улица вдруг оказалась заставленной машинами, люди шли со всех сторон. Они несли венки и цветы. Маркус шел за ними по аллее, ведущей к небольшому зданию. Перед зданием была толкотня, как на городскую электричку в «часы пик». Помещение внутри было переполнено. Открыли боковую дверь, чтобы стоящие снаружи хоть что-то видели, а люди всё подходили и подходили, парами, группками, по одному. Маркус всматривался в лица — те ли это старые товарищи, про которых говорил Клаус — женщина с крашенными волосами, актер, которого он как-то видел по телевизору, или этот невероятно толстый человек с беспорядочно торчащими волосами… И вон тот с большой малиново-синей головой, не тот ли это тип, который тогда на дне рождения Вильгельма орал «больше демоградии»?
Поверх голов и плечей он заглянул внутрь здания. В самой глубине стоял большой черный крест. Слева и справа от него горшки с пальмами, которые даже на расстоянии выглядели ненастоящими. Перед ним стояла деревянная кафедра, обтянутая черной материей, не слишком чистой, не хватало одной кнопки и материя на этом месте растрепалась. Затем он обнаружил дедушку Курта, впереди справа, в первом ряду — седая голова, посредине которой начинала проступать лысина, а вон, справа рядом, и тот самый.
Заиграла музыка, классическая, немного квакающе, из-за плохо настроенных колонок. Толкотня улеглась. Люди опустили головы. Затем за кафедрой, обитой грязным, встала женщина, не пастор, как можно было сразу же понять, и начала речь:
