Пустой номер, этот Зюс. А еще окружной врач! Тут даже слепой бы заметил, что творится с Вильгельмом. Сегодня все увидели: «Достаточно побрякушек в коробке!» Как это называется? А он получает Золотой орден за заслуги перед Отечеством — у нее даже серебряного нет! И: «Достаточно побрякушек в коробке!» Счастье, что не было районного секретаря. Какой позор. А его пение. Она же четко сказала Лизбет, чтобы не наливала Вильгельму больше. Его и трезвым трудно переносить. А как он отвечал людям: «Овощам место на кладбище». Что он вообще имел в виду этим «овощам место на кладбище»?
Шарлотта не включала лампу на кухне, но синеватый свет от фонаря на улице заполнил помещение и сквозь открытую дверь, ведущую в коридор для посыльных, видна была другая, ведущая прямо в комнату Вильгельма, которую тридцать пять лет назад он велел замуровать. Только сейчас, размышляя о том, что Вильгельм имел в виду под
Когда Вильгельм однажды покинет дом, дверь вернется на место. Этот постоянный обходной путь через прихожую — идиотизм. Одно и то же всё время, как будто ей нечего было больше делать. Каждый раз, когда ей нужно было что-то из кухни, она носилась туда-сюда. Когда ей нужна была Лизбет: туда-сюда. Сколько она набегалась туда-сюда только за сегодняшний день! Веские факты! Еще один веский факт: как Вильгельм шаг за шагом разрушал дом. Куда ни посмотри — везде веские факты!
Возможно, думала Шарлотта, нужно и в самом деле всё сфотографировать. К сожалению, у нее не было фотоаппарата. У Курта был фотоаппарат, но Курт, конечно, не станет этого делать. Есть ли фотоаппарат у Вайе? Со вспышкой? Важно! В прихожей на потолке не работают лампочки. К тому же Вильгельм в коридоре на верхнем этаже затемнил окна, чтобы соседи не подсматривали, как он идет спать. И теперь в прихожей день и ночь светила ракушка, которую они привезли когда-то из Почутлы. И, наверное, следует радоваться, что светила только ракушка, хоть не было видно, что тут натворил Вильгельм: цвет пола! Это разве не «веский факт»? Гардеробная, лестница с перилами… Теперь покрасил на верхнем этаже все двери! Всё, что было деревянным, Вильгельм покрасил красно-коричневой половой краской, а когда его спросили, почему он всё красит красно-коричневой половой краской, ответил: «Потому что красно-коричневая половая краска самая стойкая!»
Кто, кстати, стоит над окружным врачом? Районный?
Или ванная комната. Ее тоже следует сфотографировать. Всё сломано. Он там всё разбил электромолотком. Мозаичную плитку — ее не восстановить. А почему? Потому что ему нужно было сделать в полу водоотвод. Водоотвод в полу! С тех пор свет в прихожей не включается. Ну вот, пожалуйста — это же опасно! Если электричество придет в контакт с водой! Веские факты…
Целыми днями Вильгельм занимался не чем иным, как производством веских фактов. По большому счету, он вообще больше ничем не занимался. Брался за дела, в которых не разбирается. Ремонтировал вещи, которые после этого ломались. И если бы она время от времени не успокаивала его парой ложечек замешиваемой в чай валерьянки, кто знает, может дом давно бы уже сгорел или рухнул, или она бы умерла от отравления газом!
Или то, что он устроил с террасой. Это вообще кошмар. Почему она тогда ничего не сделала? Позвать полицию? «Только два сантиметра», значит… черт его знает, почему: потому что ему мешал мох, растущий между плитами из натурального камня! Поэтому он забетонировал террасу! То есть бетонировали Шлингер и Мэлих. А Вильгельм командовал. Натягивал какой-то шпагат, обмерял складным метром. И каков результат? Теперь дождевая вода протекала в ее зимний сад. Пол отслоился. Дверь на террасу разбухла, стекла лопнули…
И что же сказал этот Зюс?
— Очень жаль, — сказал Зюс.
«Жаль»! Зимний сад для нее был всем! Ее рабочим кабинетом и спальней. Местом, где она могла уединиться! Ее маленький островок Мексики, который она хранила годами — уничтожен! Теперь она поднималась по двадцати четырем ступенькам в башенную комнату, где ветер задувал в щели, где она, укутавшись в покрывала, должна была сидеть за письменным столом. Где в жаркие дни пахло пылью и балками крыши — запах, самым унизительным образом напоминающий ей о запахе в чулане, куда в качестве наказания ее запирала мать.
