Маркус вытянулся. Вон там впереди люди положили цветы и венки, огромная куча вокруг черной табуретки высотой по колено, на которой в свою очередь стояло что-то типа вазы, но — где же гроб? Тем страннее казалось ему, что женщина всё время обращалась к Ирине на «ты», как будто та сидит в зале… Ты всегда ждала гостей, в твою дверь мы стучали… И даже если это и было очень тупо, он на всякий случай проверил, может, он всё не так понял, не сидит ли бабушка Ирина просто рядом с дедушкой Куртом в первом ряду, или рядом с ним, его отцом, но, конечно же, она там не сидела. Вместо этого там сидела та телка. Он сглотнул от разочарования.
Мы называли тебя Навсикаей, сказала женщина за кафедрой… Кто такая Навсикая? Понятия не имею… женщина из античных времен, пришедшая к нам… Он осторожно огляделся — тип с малиново-синей головой понимает о чем речь?.. о военных походах, ссылке, переселении народов, эта женщина, которая делала посильной невыносимую жизнь… Голова кивала… ты была ее частью, Ирина. Ты умела… Голова снова кивнула, и — Маркус представил себе, как он вытаскивает старенькую винтовку и сносит эту тупую кивающую голову.
Затем женщина вдруг заговорила о соленьях… ты всегда была хлебосольной, сказала женщина. Сначала Маркус подумал, что ослышался. Но речь на самом деле шла о соленьях, ну или, по крайней мере, о сервировке стола: твой стол всегда был как скатерть-самобранка, сказала женщина, и затем ввернула снова: твой стол, приглашающий гостей присесть, пообщаться.
Пауза.
Знаешь ли ты, как бесценно это было?
Пауза.
Сказали ли мы тебе это?
Раньше, он вспомнил, намного раньше бабушка делала пельмени и ему разрешали помогать. Он помнил и сегодня, как это делается: как делают тесто, как раскатывают его колбаской. Как от колбаски отрезают подушечки и смачивают их в муке (чтобы не липли), но муки не слишком много (чтобы можно было лепить дальше), раскатывали лепешечки величиной почти с ладонь. А затем самое трудное … И пока сквозь открытую боковую дверь тонкий голос непасторши вылетал мимо него под открытое небо, его вдруг перенесло на какое-то мгновение на кухню бабушки Ирины, он ощутил неповторимый запах теста и лука, и сырого фарша, и его большой и указательный палец с точностью вспомнили весь этот процесс защипывания: чайная ложечка фарша на каждую лепешечку, лепешечку сложить полумесяцем, сжать по краям и потом сложить оба конца вместе и вжать друг в друга, так что получается своего рода шапочка… Жапочка, как говорила бабушка Ирина, ей можно было сто раз проговаривать слово, она всё равно произносила его неправильно, и хотя Фрикель ни разу при этом не присутствовал, ему всё равно было немного стыдно, что его бабушка так «по-русски» говорит на немецком.
Ты уже не присядешь с нами, услышал он голос непасторши. На мгновение в горле застрял комок, возможно, потому что он вспомнил старый потертый кухонный стул, на котором стоял на коленках за лепкой пельменей. Потом услышал, как кто-то рыдает рядом с ним и снова оказался в настоящем.
Увидел пластиковую пальму.
Увидел кафедру, неряшливо обтянутую черной материей.
Ощутил свои замерзшие до боли ноги.
И нам нужно это вынести, сказала непасторша.
Она сделала паузу.
Час настал.
Рыдания усилились. И малиново-синяя голова утерла слезу. Но чем больше вокруг него рыдали, тем меньше он сам что-то чувствовал.
Нам нужно прощаться.
Пауза.
Прими нашу благодарность.
Снова заиграла квакающая музыка. Вдруг откуда-то — откуда только? — вынырнул человечек, выглядевший как съежившаяся рыбина в допотопной униформе железнодорожного служащего. На голове у него была фуражка железнодорожника, с застегнутым под подбородком ремешком. Человечек взял это нечто-типа-вазы с постамента и понес, держа перед собой как торт или как кубок, очень медленно, а за человечком пошли все люди — первыми его отец и дедушка Курт. Те, кто стояли у двери, теперь сами по себе выстроились в живой коридор, и он, Маркус, неожиданно оказался впереди этого живого коридора. Он мог бы коснуться своего отца. Да, он почти коснулся его! Но отец прошел мимо него, не заметив.
