Дни убывающего света полностью

Он встряхнет постельное белье, как и велела скво. Вспоминая скорпиона, которого увидел пару дней назад на террасе. Укус здешних скорпионов не смертелен, но зато они огромны, размером с блюдце, и удивительно красивы. Он так был тронут хрупкостью этой твари, что оказался не способен ее раздавить. Это сделала скво, своей шлёпкой. С тех пор ему кажется, что она его презирает.

В этот вечер голоса не умолкнут еще долго. Мужчина в широкой цветастой рубахе будет тихо хихикать, колыхаясь своим животом. Соломенная Шляпа станет рассказывать о ненадежности и лени мексиканцев. В какой-то момент щербатая женщина расчехлит гитару и начнет петь песни Джоан Баэз, остальные станут ей подпевать с настоящей, но слишком яростной пылкостью.

Потом, поздней ночью, послышатся редкие приступы кашля у мужчины в цветастой рубашке и похожий на звук сирены стрекот сверчка, а Александр будет лежать под москитной сеткой и сочинять письма Марион:

Иногда я думаю, что я не имею никакого права писать тебе. Что мне надо исчезнуть из твоей жизни. Что мне самому надо расхлебывать заваренную кашу. Как смею я, больной, хотеть быть с тобой? Как могло прийти мне в голову тосковать по тебе? Но я тоскую. И что странно — это даже не страшно. То есть страшно, но в то же время утешительно. Утешительно, что ты есть. Утешительно вспоминать твои густые черные волосы. Как пахнет твой затылок, когда я лежу на твоей спине. Или как ты жалобно стонешь в уютной полудреме.

Где-то в полвосьмого он проснется и служащая гостиницы, одиноко возящаяся на кухне, принесет ему кофе. Он немного посидит на террасе, держа в руках горячую чашку, вглядываясь в зарождающийся день, слушая собственное дыхание, как оно тихим шепотом подымается к нему из глубины чашки.

Или как шуршит твое белье, когда ты переодеваешься за дверцей шкафа. Или как ты приоткрываешь рот, когда возбуждена.

Колибри — словно крупное насекомое — зависнет меж лепестков гибискуса. А высоко в утреннем небе закружат черные, похожие на грифов птицы.

Или о мускулах твоего тела (из-за которых я поначалу стыдился своего). Или о твоем животе. Или о твоих ладонях, чуть шершавых от работы.

Потом у гигантской забетонированной пристани появятся первые рыбаки, и какое-то время Александра будет занимать вопрос, почему к этой пристани не пристают корабли. Как будто, подумается ему, маленький поселок этим сооружением пытался оправдать часть своего названия «Puerto»[53]. Надеялся привлечь морские корабли.

Или забирать тебя с работы. Ты в комбинезоне, в траве по колено, и рукой вытираешь пот со лба.

Или твоя медлительность — я тебе уже говорил про нее?

Или как ты, хмыкая, морщишь нос.

Или потаенный всполох в твоем взгляде. Или — можно ли вообще об этом говорить? — твое лицо, когда ты плачешь.

На секунду его одолеет желание записать всё, о чем он думал, на тот случай, если однажды и вправду напишет письмо. Но он побоялся, что поход за бумагой и ручкой, любое малейшее движение, спугнет это состояние души.