Но это ничего не меняло в том, что возраст становился ощутимым и надвигался неумолимо, и с тех пор, как мать жила с ними в доме (Ирина перевезла ее из России, с немыслимыми бюрократическими препонами, тринадцать лет назад), каждый день у нее перед глазами был пример, к чему это всё приведет. Конечно же, она всегда знала, что люди стареют. Но присутствие матери ежедневно говорило о тщетности борьбы, грызло ее, наводило ее на еретические мысли, шепотом искушало сдаться — как женщине. Для чего поддерживающие колготки и обработка десен, для чего шиньоны и косметическое молочко, для чего всё это выщипывание и размалевывание? Чтобы нравиться каким-то неинтересным старикам со стрижками функционеров? Ради убогого удовольствия, каждый год вновь одержать триумф над фрау, пардон, фрау д-р Штиллер, чья фигура всё больше и больше напоминала мешок с картошкой и чье лицо вследствие гипертонии краснело всё сильнее и сильнее?
Зазвонил телефон.
Снова заскрипели шаги Курта по шести метрам паркета. Мимо удобного дивана. Совсем рядом с дверью в спальню, а затем, наконец, послышался и его голос:
— Да, мамочка.
Невероятно, думала Ирина, как дружелюбен, как терпелив Курт с Шарлоттой.
— Нет, мамочка, — сказал Курт, — сейчас половина девятого. Если вы договорились на одиннадцать, то Александр будет через два с половиной часа.
По большому счету, в глубине сердца, Ирину это обижало. Да, она ощущала это как постоянную глубокую несправедливость — будто Курт до сих пор отказывался понимать, что Шарлотта ей тогда причинила.
— Мамочка, я же не знаю, на сколько вы договорились, — произнес Курт.
Как с последним дерьмом обращалась с ней Шарлотта. Как со служанкой. А охотнее всего, думала Ирина, Шарлотта отправила бы ее обратно, в русскую деревню — а Курта свела бы с фрау д-р Штиллер.
Она слышала, как Курт протопал обратно на кухню. Господи боже мой, сколько времени нужно этому человеку, чтобы открыть пачку с сыром и поставить две тарелки? И в конце он будет воображать, что внес вклад в домашнюю работу. При этом вреда от него больше, чем пользы. Однажды он забыл вставить кофейник в кофемашину. В другой раз на завтрак были сырые яйца — воду же он прокипятил ровно три с половиной минуты!
Единственный луч света на сегодня — Саша приедет на обед. Это, думала Ирина, откидывая одеяло, чтобы сделать пару упражнений из йоги (или того, что она считала йогой)… это было единственным приятным побочным эффектом дня рождения.
Как и у всех, у Саши тоже было «специальное задание» — Шарлотта любила поручать всем «специальные задания», был даже ответственный за оберточную бумагу для цветов и ответственный за вытирание вечно липких вследствие плохо работающего разливного автомата бутылок с вита-колой. Саша был ответственным за раздвижение раздвижного стола. По какой-то причине Шарлотта вбила себе в голову, что Саша единственный, кто умел раздвигать раздвижной стол. Это было глупо, но Ирина остерегалась обсуждать это заблуждение. Когда Саша, вызванный к одиннадцати, справится с раздвиганием раздвижного стола, будет глупо возвращаться в Берлин, так что до начала празднования дня рождения он останется на Фуксбау, и тогда они, как и каждый год, вместе поедят пельмени, со сметаной и горчицей, как любит Саша.
Если с ним не приедет Катрин.
Она ничего не имела против Катрин (с ударением на
Нет, она ничего не имела против Катрин, думала Ирина, пытаясь при этом сделать правильную «свечку», но, честно говоря, для нее оставалось загадкой, что Саша нашел в этой женщине… Конечно, ее это не касается. И она остерегалась сказать хоть словечко. Тем не менее, она удивлялась, что так хорошо выглядящий умный молодой человек не нашел себе женщины получше. Говорит, что актриса. Он и правда не видел, что эта женщина уродлива? Некрасивые колени, талии нет, попы нет. А подбородок, честно говоря, крестьянский… Глаза красивые, этого не отнять. Хотя, с другой стороны, этот порхающий взгляд, это беспокойство в глазах, когда с ней общаешься… Никогда у Ирины не было чувства сближения с ней. Всегда казалось, что эта женщина где-то в другом месте, всегда казалось, что она размышляет, причем судорожно, что всё время, когда она тебе улыбается, в ее голове крутятся какие-то мысли.
