— Ужасно, — сказала Ирина, — когда ты окружен одними стариками.
— Мне съехать? — пошутил Курт.
Ирине не показалось это особенно смешным, но когда она посмотрела на Курта, когда увидела его, сидящим рядом, с лицом, изборожденным морщинами, с его разросшимися бровями (обязательно постричь перед днем рождения!) и его голубыми глазами, один из которых с детства был слепым и который постепенно отвык следовать за движением второго (недостаток, которой спустя сорок лет замужества она почти не замечала, хотя любила объяснять им некоторые недостатки характера Курта — например, его постоянные измены), — когда она увидела его, сидящим здесь, улыбающимся по-мальчишески собственной шутке, то неожиданно ощутила симпатию к этому человеку. И более того, на нее неожиданно напало искушение простить ему всё, во всяком случае в этот момент, когда она осознала, что и Курт стареет. По крайней мере, в этом отношении он не бросил ее в беде.
— Знаешь, Ирушка, — предложил Курт, — сегодня воскресенье, кто знает, как долго еще простоит хорошая погода. Давай прогуляемся в лес, грибы пособираем или что-нибудь в этом роде.
— Ты же не любишь собирать грибы, — сказала Ирина.
Курт не только не любил собирать грибы, он их никогда и не находил. О чем, однако, Ирина напоминать не стала, считая тому причиной слепоту на один глаз.
— Но я люблю смотреть, как ты собираешь грибы, — возразил Курт.
— Куртик, мне еще обед приготовить надо, купить подарок Вильгельму…
— Что за подарок?
Ирина закатила глаза.
— Тридцать лет Вильгельм получает один и тот же подарок!
Это было десять пачек «Беломорканала» — классические русские папиросы, которые Ирина покупала в буфете Дома офицеров, — ужасная гадость, вообще-то, которую Вильгельм курил из чистого хвастовства, чтобы продемонстрировать своим товарищам, как он умеет заламывать бумажный мундштук, выдавая три ломаных русских слова и делая смутные намеки на свои «московские времена».
— Ирушка, — возразил Курт, — Вильгельм уже два года не курит.
Как ни странно, Курт был прав. После тяжелого воспаления легких Вильгельм (хотя он перенес уже много тяжелых воспалений легких) бросил курить. В прошлый день рождения он даже передарил «Беломорканал» Хорсту Мэлиху, который, не будь дурак, тут же надломил папиросу и закурил перед собравшейся командой.
— А обед кто приготовит?
— Сделай что-нибудь простое, — предложил Курт.
— Что-нибудь простое! — Ирина потрясла головой. — Саша приедет, а я приготовлю что-то простое!
— Почему бы и нет?
— Потому что всегда, когда первого октября приезжает Саша, мы едим пельмени.
— Да ну, — возразил Курт, — это же совершенно неважно.
Он надломил скорлупу на остром конце яйца и принялся очищать ее в подставку — способ, который Ирина считала неуважительным, так как потом было неприятно выковыривать скорлупу из подставки.
Но она ничего не сказала. Сделала глубокую затяжку, так что голова немного закружилась. Услышала, как Надежда Ивановна вышла из ванной.
— Я сначала схожу в ванную, — сказала Ирина.
Когда Ирина вернулась из ванной, Курт листал газету. Его тарелка была всё еще пустой, без крошек.
— Ты почему ничего не ешь? — спросила Ирина. — Желудок же снова заболит.
— В самом деле ни единого слова, — отозвался Курт. — Ни единой буквы про Венгрию, ни единого слова о сбежавших, ничего о посольстве в Праге …
Он свернул газету, швырнул ее на стол. На первой странице крупными буквами было написано:
В БОЯХ НАШЕГО ВРЕМЕНИ
ГДР И КНР СТОЯТ ПЛЕЧОМ К ПЛЕЧУ
Ирина уже видела заголовок вчера — это был еженедельный выпуск «НД», которую Курт еще не читал, так как вчера из Москвы пришла «Литературная газета». Ирина спрашивала себя, почему он вообще всё еще читал эту ерунду — «Нойес Дойчланд»!
Курт ткнул пальцем в газету:
— Ты понимаешь, что они хотят этим сказать?
Ирина пожала плечами. Подпись к фотографии она уже тоже прочитала: какие-то шишки, стоящие тремя длинными рядами друг за другом, крупнозернистое фото, так что многочисленных китайцев с трудом можно было отличить от немцев. Обычная дурацкая фотография из «НД», однако особенно дурацкая в виду того что у них люди сбегают (факт, который, однако, Ирину, в отличие от Курта, наполнял не столько озабоченностью, сколько злорадством).
— Это предупреждение, — пояснил Курт. — Это значит: люди, если у нас дело дойдет до каких-то демонстраций, то мы поступим как китайцы на Площади небесного спокойствия. Господи боже мой, нет, правда, бетон, — воскликнул Курт. — Непрошибаемый бетон!
Он взял кусок белого хлеба из корзиночки и стал намазывать его маслом.
Образ, возникший у Ирины при словах «Площадь небесного спокойствия»: худой человек в белой рубашке, который остановил колонну из четырех или пяти танков. Она помнила, как перестала дышать перед телевизором, когда первый танк, выбрасывая клубы дыма и угрожающе передвигаясь из стороны в сторону, пытался объехать человечка. Он знала, как чувствуешь себя вблизи такого вот танка. Два года пробыла на войне, хоть и медсестрой. Она узнавала Т-34 по звуку мотора.
