Дни убывающего света полностью

Разговаривать с Ириной не имело смысла. Она сидела наверху в своей комнате и слушала Высоцкого. Тот громыхал на весь дом. Курту всё еще казалось, что он слышит это проникающее сквозь двери и окна рычание. Как будто кто-то пытался спасти рычанием свою жизнь. Музыка несчастья, подумал Курт. Музыка — если это можно назвать музыкой — служащая Ирине для того чтобы погрузиться в несчастье. Вот что Курту и не нравилось — это стремление погрузиться в несчастье, которое Ирина, годами знать не хотевшая ничего о своих русских корнях, объясняла своей «руузкой душшой».

К этому добавился алкоголь — материя, к которой «руузкая душша», казалось, и без того была более чем склонной. Хотя Ирина и раньше пила больше, чем он, но это всегда было своего рода «совместное» распитие. То, что она скрылась в своей комнате и, слушая Высоцкого, напивалась в полном одиночестве, было чем-то новеньким. Конечно же, она не была алкоголичкой — иногда она не пила днями или даже неделями. И всё же это беспокоило Курта, когда он думал о той едва контролируемой цепной реакции, которую в ней мог вызвать один единственный бокал коньяка.

В этом одном-единственном бокале коньяка — после новости о Сашином побеге — Курт не мог ей отказать. Но едва она выпила этот один-единственный бокал коньяка, она моментально потребовала второй (и последний). После этого она начала ругаться, грязно, на Катрин, которую она (возможно, не без основания) подозревала в том, что та подбила Сашу на побег. Третий коньяк она налила себе сама и чуть ли не руки распустила, когда Курт хотел отнять у нее бутылку. Лишним было, когда Курт, дабы утешить ее в отчаянии, аккуратно напомнил ей, что и она, так как ей уже за шестьдесят, будучи в пенсионном возрасте, имела право навещать своего сына на Западе[44], и ее ярость обернулась против него, Курта, так как он смел про нее подумать, что она перешагнет порог дома этой женщины, и в конце концов — после четвертого коньяка — даже против Саши, которого она никогда ни в чем не упрекала: «Сын предал меня» — такая формулировка, в которой отразилось ее разочарование, и даже если Курт и ощутил легкое удовлетворение, оттого что и Саше наконец-то досталось, он тем не менее мужественно возразил и попытался защитить, по крайней мере, одну простую правду от уничтожительных и даже для их отношений чересчур иррациональных нападок Ирины, что, мол, побег Саши не направлен против нее лично! После этого Ирина с остатками коньяка в бутылке и со странной угрозой завести собаку, скрылась в своей комнате, а Курт пожарил себе картошку.

То есть попытался пожарить картошку. Нарезанные дольки картофеля самым дурацким образом пригорали на сковороде и при переворачивании ломались, так что кусочки, прилипшие к дну, спустя какое-то время начали чадить. Чтобы всё это спасти, он добавил два яйца. «Катастрофа с яйцом», так он назвал свое блюдо. Таким же оно было и на вкус.

Почему интересно Ирина никогда не жарила картошку? С глазуньей. Его любимое блюдо с детства. Для нее слишком примитивно? И почему, спрашивал себя Курт, имея достаточно времени, чтобы обогнуть красноклопов на булыжном нойендорфском тротуаре, почему, интересно, не поддаваясь на все поучения, вот уже тридцать лет она упорно удваивала гласные и согласные в неположенных местах, меняла глухие и звонкие согласные: «руузкая душша»…

— Он хотел на мне жениться, — вдруг сказала Надежда Ивановна.

Курт не сразу понял, говорит ли она с ним или сама с собой. Выяснилось, что та имела ввиду отца Ирины, которого Ирина (видев его только один раз в жизни и то издалека), считала цыганом. Что Надежда Ивановна в свою очередь оспаривала. Надежным источником не была ни та, ни другая. Ирина была склонна воспринимать мир таким, каким хотела его видеть, в то время как у Надежды Ивановны, можно сказать неграмотной, было крайне фрагментарное представление о событиях, которые происходили вокруг нее — коллективизация, гражданская война, революция. Курту требовались усилия, чтобы систематизировать ее рассказы, сверяясь с надежными ориентирами. И то, что сейчас, когда они шагали на день рождения Вильгельма, Надежда Ивановна начала рассказывать о городе, в который переехала, даже сбило его с толку на какой-то миг:

— В какой же это город? — спросил он.

Она, на самом деле, имела в виду Славу.