Сердце Латалены вмиг похолодело. Ее отец редко снисходил до беседы с ней, если не было третьего слушателя. Иной раз казалось, он вообще забывал, что у него есть дочь. И Латалена радовалась этому, потому что, если уж Ильмар Элдар говорил, слушать его порой было страшно.
— Думала ли ты о своем сыне, Латалена?
Перед глазами неслись страшные картины наступающей новой Смуты, а среди них — ее сын, ее кровь, ее маленький сынок, совсем мальчик, ребенок, которого страшно оставить без присмотра даже на минуту. Латалена никогда не забывала о нем. Если бы она могла, то ложилась бы поперек каждого замаха мечом, направленного на Летящего, и все же ей приходилось не только терпеть страх, животный, глубинный, материнский, но и самой учить своего сына презирать смерть.
— Время задуматься, дочь моя, — мягче добавил Оракул, и цепкий холод предвидения, окативший принцессу, отступил, — время задуматься о том, что мы оставим ему.
— Я думала, — глухо раздалось из-под вуали, — и я подумаю еще, когда буду совершать паломничество.
— Ты собралась сейчас ехать туда? — отрешенно спросил отец, глядя мимо. Она пожала плечами.
— Почему нет, отец? Самое время. Ты ведь и Летящего отправил туда. Будущий правитель непременно должен вовремя совершить все полагающиеся ритуалы.
Ильмар Элдар отвернулся.
— Правитель… Тот, кто будет править после меня, возьмет на себя все негодование и ненависть народа, — тихо сказал он, — всю бедность и всю кровь.
— И что? — взвилась женщина, но под тяжелым взглядом Оракула мгновенно умолкла.
Несколько минут они ехали, не разговаривая. Верстовой столб дал знать, что путники покинули пределы городского округа.
— Воистину, здесь только позор, — повторно пробормотал Оракул перед выездом из Мирмендела, и, подумав, сплюнул на землю.
========== Горожане ==========
Мила увидела Элдойр издалека, и он ей сразу не понравился, как не понравилось построение войск, размещение обозов с провизией и разворовывание бесчисленного множества окрестных деревень.
В город восточные армии вступали не как триумфаторы, но как побитые бродяги. Впрочем, для живших в городе это нашествие было поразительным и невероятным. Широко открыв рты, стражники в единственных открытых воротах смотрели, как въезжают один за другим отряды и пытались их сосчитать — совершенно напрасно пытались. Жители же простые на въезжающих смотрели в большинстве без особой радости. Вместе с воинами всегда приходила война. А те воины, что вселялись, не вызывали доверия. Небритые, грязные, заросшие лишаями, клещами и чесоткой, въезжали славные рыцари в белый город. Издали их доспехи блестят на солнце. Приблизиться всего на шаг — и можно разглядеть царапины, ржавчину, кровавые пятна, заплаты… сбруя лошадей украшена парадными лентами, каменными от грязи, выцветшими, пропитанными лошадиным потом и вражеской кровью.
Горожане — а в стенах обитали двенадцать тысяч жителей — тут же смекнули, что именно они станут вскоре богачами. А пока они расставляли столы в своих тавернах и чистили постоялые дворы, спешно мастерили мебель и пристально щурились на приезжих. Старейшина общины сам сдал знамя города — изрядно потрепанное и ветхое — Ревиару Смелому.
Четыре полководца выстроились перед главными воротами, которые после нескольких часов мучений удалось все-таки разбаррикадировать и открыть. Ревиар Смелый первый слез с лошади. Остальные полководцы последовали его примеру. Традиции соблюдались: перед главными воротами полководцы Элдойра обязаны были принести клятву верности городу.
— Кто-нибудь помнит клятву целиком? — разрушил неловкое молчание Ниротиль, сосредоточенно ковырявший в носу. Регельдан нервно рассмеялся.
— Я помню, — кивнул Гвенедор Элдар, — но старший из нас Ревиар, не так ли?
Старший полководец наградил князя Элдар злобным взором. Затем опустился на колено перед знаменем города.
— Приносим клятву белому городу, да стоит он вечно на благословенной земле, мы, четверо воинов. И говорит от нашего имени Запад, — Гвенедор прикоснулся к знамени, как полководец запада, — Восток, — тут к знамени прикоснулся Регельдан, — Юг, — Ниротиль хватко вцепился в обветшавшую ткань, — и Север.
Ревиар снял перчатку, дотронулся пальцами до знамени. Не ощутил он ни покалывания в груди, дыхания не перехватывало у полководца, но тяжелое чувство ответственности перед городом мгновенно поселилось в сердце. До конца жизни полководец города им остается, где бы он ни был, каких бы проступков ни совершал; даже отлучение от Веры не способно изменить клятвы полководца. Только невиданное предательство перед белым городом способно снять столь высокое звание.
— И нарекаем вновь белый город, славный и гордый, город крепкий и священный, — Ревиар чуть помедлил, — Элдойр.
