Но она не плакала. Она вообще больше никогда не плакала. Мила смотрела на его сборы молча, или даже помогала ему — подавала меч, стояла тихо в углу зала, глядя в пол. И было в сто раз больнее от ее молчания, чем если бы она кричала в слезах. Это только заставляло Наставника постоянно задавать себе множество ужасных вопросов. Вернется ли он живым? Успеет ли еще увидеть Милу незамужней, свободной воительницей? Или — Хмель пытался не думать, но отчего-то удавалось это все хуже с каждой минутой, — ее нареченный запрет ее в четырех стенах, запретит выходить наружу и отберет все книги, даже молитвенник? Ведь тогда Мила до самой смерти просидит под строгим неусыпным надзором, а если и обретет относительную свободу, то лишь спустя десятилетия. И — самое главное — Хмель Гельвин никогда в жизни не увидит больше ее лица.
Мужчина оперся обеими руками о стену, постарался дышать ровно, но ничего не получалось. «Не могу, не могу, не могу, — повторял он про себя, — не моя эта женщина, не моя, мне нельзя… ни желать ее, ни любить, ни пытаться привязать к себе». Но сердце было сильнее. Каждый взгляд на нее напоминал, что кто-то другой будет распоряжаться ею. А возможно, этот кто-то даже не знает ничего о ней. Зато все знает Хмель.
Каждый шрам. Каждую родинку на лице. Все интонации голоса, все выражения глаз, все причины слез; невыносимо было смотреть на нее, и знать, что кто-то придет, и растопчет то, что связывало их обоих, Наставника и ученицу, девушку и мужчину. И на этом кончится все.
— Я буду очень скучать по тебе, — вздохнула Мила, бледная и прекрасная, и поклонилась ему. В горле у Хмеля пересохло.
— Будешь? — голос был хриплый, сорванный.
— Да.
— Я тоже буду.
Неловкие, ненужные слова! Почему не просить ее назвать по имени? Почему ей не произнести его хоть раз, пусть даже с этим обращением «господин», как угодно, пусть не так, как зовут дома, но все же…
«Пора прощаться!» — прозвучал ясный голос с улицы. Девушки подхватили сосуды с солью и шумно отправились к воротам.
В долгой жизни Хмеля Гельвин по пальцам можно было пересчитать мгновения, когда он терял голову. Несомненно, то было одно из подобных мгновений.
***
Бросив из рук ножны кинжала, словно забыв про ждущих воинов в арке, ведущей к лестнице, ее Наставник решительно подошел к Миле и обхватил за талию обеими руками, жадно прижал к себе.
— Обещай, что дождешься, — прошептал он, заглядывая ей в глазас, — слышишь, Мила, дождись меня!
Мила не могла уже вспомнить, что он говорил все эти долгие годы, и стерлись из памяти все другие его слова, но вот поцелуй запомнила навсегда. Настоящий поцелуй, такой, каким целуют лишь возлюбленных. Он длился, длился, и перехватило дыхание, а сердце не билось и даже не думало биться вновь. «Прошу, дождись, я вернусь, — вновь раздался его голос над девушкой, — вернусь к тебе, Мила».
А когда он ушел, не сказав больше ни слова, просто выпустив ее из крепких объятий — Мила так и стояла спиной к окну, и нечем было дышать, незачем было жить, и совершенно не у кого было просить помощи.
Девушки на прощание рассыпали вдоль дороги соль, что должна была отпугнуть злых духов и обмануть их, заменив собой слезы. Вышли молодые воительницы с цветами, вышли женщины в темных платках с белыми полосами, переговаривались, кланялись воинам. Милы среди них не было. Она хотела пойти на проводы отрядов, но не смогла найти в себе сил.
Прежде ловившая каждую улыбку Гельвина, теперь Мила пыталась найти оправдания внезапному поцелую, и не находила. Если только не чувствует ее Наставник того же — и Мила прижимала руки к алеющим щекам, и радовалась, что отец не видит ее.
Она так разволновалась, что на следующий день даже вынуждена была пойти гулять с несколькими другими девушками из дочерей воителей. Гордые кочевницы радовались, попав в большой город. Несмотря на то, что степной ветер уже не засыпал пылью им лица, они не расставались со своими расшитыми сетками, украшенными бисером и бусами. Сетки эти девушки степей накидывали на голову поверх вуалей. Это спасало от ветра и взвеси пыли и частиц песка, но лица кочевниц разглядеть не смог бы даже самый пытливый глаз.
В городе же считалось особым шиком носить сетку с узорами поверх вуали, но, подходя к торговым рядам или к лавке, откидывать первое покрывало назад — непременно задевая при этом прохожих, подруг и незнакомцев.
— Никаких манер, дорогая, — заметила вслух красавица сулка, разглядывая пристально новоприбывших кочевниц, — никаких…
— Ты видела их обувь, Нинья?
— Бог мой, лучше бы не видела. Можно сказать, босиком…
Над кельхитками смеялись. Ружские девушки среди кочевниц были в меньшинстве, уж слишком далеко осталась их родина, но над ними потешаться рисковали меньше. Сказывалась опаска при виде боевой раскраски их мужчин. Может, столичные жители и опасались прибывших, но Мила знала очень хорошо, что под слоями краски руги ничем не отличаются от любых других остроухих родичей. Разве что чуть смуглее от природы, вот и все.
Хотя горожане задирали нос, даже если сами происходили не из Элдойра и прожили в нем лишь несколько лет.
