Ынсан схватилась за бейджик, который висел у нее на шее, и начала дергать его с таким видом, будто собиралась оторвать. Потом, разозлившись на что-то, она воскликнула: «Почему он все еще на мне?» – и через голову сняла удостоверение. Она принялась аккуратно наматывать грязный, посеревший шнур вокруг прямоугольного бейджа. Фотография на удостоверении была сделана в тот день, когда она устроилась на работу, и использовалась во внутренней системе и корпоративном мессенджере. У нас в компании никогда не меняли фотографии. Если ты не уволишься, а затем не устроишься вновь, эта фотография будет вечно преследовать тебя. Именно поэтому, общаясь с сотрудниками других отделов через мессенджер, ты не мог узнать их при личной встрече, так сильно они менялись. Большинство, словно сговорившись, набирало вес, и тогда разрыв между реальностью и фотографией становился еще более существенным. Однако существовало и нечто, связанное не только с изменением веса и очертаниями лица. Как бы это сказать? Это какая-то опустошенность, которая ясно прослеживалась на наших лицах. Она не обошла ни меня, которая немного поправилась, ни менеджера Юн, который значительно набрал вес, ни нашего начальника, который просто постарел, ни даже руководителя бухгалтерии. Лица людей, живущих от зарплаты до зарплаты.
Какой Кан Ынсан представляла себя через пять лет? Каждый раз, когда она поворачивала запястье, наматывая шнурок вокруг бейджа, ее молодое лицо, на котором играла смущенная улыбка, постепенно скрывалось из виду. Как мумия с открытыми глазами, которая не знала своего будущего. Шея, подбородок, губы, губной желобок, нос, глаза, постепенно скрывались за ним, и, наконец, шнур дважды перекрыл лоб. Ынсан спрятала его кончик в тугой моток и бросила удостоверение в наплечную сумку. Затем, покосившись на меня, она, будто по секрету, сказала Джисони:
– Не переживай о расходах на поездку. Мы с Дахэ не говорили об этом, но… Мы вроде как заработали много денег? Слегка так разбогатели.
Разбогатела? Я? Я на мгновение опешила от этого чужеродного слова. Однако потом я подумала, что это не совсем правда. Общие активы на моем виртуальном кошельке сейчас составляют почти 40 миллионов вон. До того, как я попала в мир криптовалют, у меня никогда не было таких денег. Могу ли я сказать, что они есть у меня сейчас? Разве это и правда мои деньги? Эти мысли на мгновенье промелькнули в голове. Конечно же это мои деньги! Чьи же еще? Что за странные мысли… Погодите-ка… Если у меня есть 40 миллионов, то сколько тогда у Ынсан? У меня под рукой не было калькулятора, и я попыталась прикинуть в голове. Если мои расчеты верны, то в ее виртуальном кошельке должно быть около 400 миллионов вон. Боже мой. Я не уверена, но, похоже, наш генерал Кан Ынсан и правда разбогатела.
До покупки билетов до Чеджу я еще никогда не переводила в наличные деньги с виртуального кошелька. Я не держала их в руках. При этом моя зарплата оставалась прежней, и я жила исключительно в ее пределах. Фактически доступные мне ресурсы не увеличились. Тем не менее я чувствовала, что стала жить более богато. Сам факт того, что эти деньги были, что число в несколько миллионов отображалось на экране моего телефона, действительно заставило меня, как сказала Ынсан, ощущать себя «слегка разбогатевшей». Пусть это и был виртуальный кошелек, я воспринимала его как свой банковский счет. В том, чтобы думать, что у меня на вкладе есть 4 миллиона и 40 миллионов, была принципиальная разница. Она влияла на всю мою жизнь. Я все еще жила в однушке, но теперь могла позволить себе отдельную спальню. Залог за новую квартиру был на 20 миллионов больше, чем за прошлую, а арендная плата – на 150 тысяч вон выше. Если бы три месяца назад, во время подписания нового договора на аренду, я не узнала об эфириуме, если бы скорость увеличения моего баланса была такой же, как и в последние пять лет, я бы не осмелилась на такой шаг. Я без раздумий могу купить сладкую дыню в фруктовом отделе супермаркета, выбрать моющее средство премиум-класса, а не обычное. Глядя на ценник, я больше не смотрю на последние цифры. Я начала покупать молоко с органической фермы. Раньше я покупала самое дешевое молоко, которое могла найти. Иногда я покупала продукцию компаний с сомнительной этикой, о чем я, как работник пищевой промышленности, знала лучше других. Это был мой главный принцип в потреблении: выбирать самое дешевое, будто меня запрограммировали ориентироваться на низкую стоимость. Но теперь все поменялось. Впервые попробовав молоко с органической фермы, я не только оценила его вкус, но и ощутила себя ответственным гражданином. Я спокойно складывала в корзину молоко с неброским, но элегантным логотипом, а в моих фантазиях владелец недобросовестной компании уже был отстранен от дел и прикован наручниками к узкой решетке. А над ним, не в клетках, на открытом поле, свободно разгуливали коровы, и добрый фермер в соломенной шляпе улыбался, сверкая потным лбом. Это было куда приятнее, чем я ожидала.
