До тебя полностью

Угомони ее или оттолкни, сказал я себе.

– Мне кажется, мы уже перешли черту, Тэйт, – кисло усмехнулся я, – но если хочешь поиграть в эту игру, тогда ладно. Можем устраивать ночевки, только теперь без секса не обойдется.

Ее плечи распрямились, и она сделала резкий вдох, глядя на меня с болью и потрясением. Я, черт возьми, снова это сделал.

Почему я продолжал так поступать? Я мог просто обмануть ее ожидания и уйти.

Но нет. Меня переполняла злость, я искал ссоры.

Как бы там ни было, я увидел этот грустный взгляд в ее наполненных слезами голубых глазах, и мне захотелось схватить ее в объятия и расцеловать ее лицо, ее нос и губы, как будто этим я мог стереть все те ужасные вещи, которые сказал и сделал.

– Тэйт… – Я начал обходить машину, но она сделала несколько шагов в мою сторону и швырнула что-то прямо мне в грудь.

Я подхватил брошенный мне предмет, беспомощно глядя на то, как она бегом промчалась через наши дворы и влетела в свой дом.

Нет.

Я смотрел ей вслед – на теперь уже темное крыльцо и на закрытую входную дверь. Лишь через минуту или две я понял, что держу в руке какую-то бумагу.

Я опустил глаза, и во рту у меня пересохло, а сердце болезненно заколотилось в груди.

Это была фотография.

На ней был я.

Четырнадцатилетний.

Я был весь в синяках и кровоподтеках после своих каникул у отца. Тэйт нашла снимок на дне коробки, которую я держал под кроватью.

Она пришла ко мне сегодня не для того, чтобы поздравить с днем рождения.

Она что-то искала.

А я оттолкнул ее, не захотев говорить о том, что она и так уже знала.

Я пулей вылетел с подъездной дорожки и вдавил педаль газа в пол. До конца улицы, на край города, не освещенный светом фонарей.

Обычно вождение помогало мне очистить мысли, а теперь в голове была сумятица из-за Тэйт. Я не пытался убежать. Я хотел отсечь все это.

Она все равно не поняла бы и наверняка увидела бы меня в ином свете. Почему она не понимала, что все это не имеет никакого значения?

Наверное, мне нужно было вести себя помягче, но Тэйт продолжала лезть в то, что ее не касается.

Я вцепился в руль, принуждая себя жать на газ, чтобы не повернуть назад.

Я не мог вернуться. Она же захочет узнать все, а мне было стыдно за то, как я обошелся с братом, даже больше, чем за то, как поступал с Тэйт.

Разве она не понимала, что некоторые вещи лучше не ворошить?

– Иди. Помоги брату, – говорит отец слишком мягко.

У меня дрожат руки, я оборачиваюсь и смотрю на него.

Что происходит? – спрашиваю я себя.

– Не делай вид, будто у тебя есть выбор. – Он показывает на лестницу рукой, в которой держит бутылку.

Деревянные ступеньки скрипят под моими ногами, а тусклый свет внизу не помогает успокоиться.

Похоже, что жутковатый огонек горит в старой печи, но я чувствую, что чем ниже спускаюсь, тем холоднее воздух.

Где Джекс?

Я оглядываюсь на отца – он стоит в кухне, наверху лестницы. Ощущение, словно меня засасывает в черную дыру, становится сильнее.

Меня больше никто не увидит.

Но отец машет рукой, побуждая меня спускаться дальше.

Я не хочу идти. Мои голые ноги замерзли, и в них втыкаются щепки, торчащие из деревянных ступеней.

Но вдруг я останавливаюсь, и сердце подскакивает к самому горлу.

Я вижу Джекса.

Я вижу их.

А потом я вижу кровь.

Я поставил машину на парковке у заднего входа в парк Игл-Пойнт. Здесь два входа. Центральный, куда можно въезжать на автомобиле, и задний – для пешеходов и велосипедистов. Но у заднего входа есть стоянка, чтобы оставить машину и пойти в парк пешком. Я выбрал именно этот вход.

Тот, что ближе к пруду.

Я и сам не понял, как здесь оказался, но за рулем я порой отключал голову. Рано или поздно я все равно оказывался там, куда хотел попасть.

Иногда мой путь заканчивался в автомастерской Фэйрфакса, куда я приезжал повозиться со своей машиной. Порой я оказывался у Мэдока дома, где мы устраивали тусовку. А несколько раз – дома у какой-нибудь девчонки.

Но сегодня? Парк? Пруд?

Волоски у меня на руках встали дыбом, горло обожгла подступившая желчь. Я хотел быть здесь не больше, чем в тюрьме, куда поеду завтра.