– А-а, жратеньки захотели? Жратеньки захотел наш сынуленька… Ну вот… мы и спеленали нашего маленького. Счас мы ему жратеньки дадим… все дадим. Ну-ка, улыбнись мамочке!
Иван улыбнулся «мамочке».
– Во-от. – Дочь Бабы-яги опять пошла в куть.
Когда она ушла, в окно, с улицы, – прямо над кроватью просунулись три головы Горыныча. И замерли, глядя на спеленатого Ивана… И долго молчали. Иван даже зажмурился от жути.
– Утютюсеньки! – ласково сказал Горыныч. – Маленький… Что же ты папе не улыбаешься? Мамочке улыбаешься, а папе не хочешь. Ну-ка, улыбнись… Ну-ка?
– Мне не смешно, – сказал Иван.
– А-а, мы, наверно, того?.. Да, маленький?
– По-моему, да, – признался Иван.
– Мамочка! – позвал Горыныч. – Иди, сыночек обкакался.
Дочь Бабы-яги уронила на пол сковородку с яишенкой… Остолбенела. Молчала.
– Ну, что же вы?.. Чего же не радуетесь? Папочка пришел, а вы грустные. – Горыныч улыбался всеми тремя головами. – Не любите папочку? Не любят, наверно, папочку, не любят… Презирают. Тогда папочка будет вас жратеньки. Хавать вас будет папочка… с косточками! – Горыныч перестал улыбаться. – С усами! С какашками! Страсти разыгрались?! – загремел он хором. – Похоть свою чесать вздумали?! Игры затеяли?! Представления?.. Я проглочу весь этот балаган за один раз!..
– Горыныч, – почти безнадежно сказал Иван, – а ведь у меня при себе печать… Я заместо справки целую печать добыл. Эт-то ведь… того… штука! Так что ты не ори тут. Не ори! – Иван от страха, что ли, стал вдруг набирать высоту и крепость в голосе. – Чего ты разорался? Делать нечего? Схавает он… Он, видите ли, жратеньки нас будет! Вон она, печать-то, – глянь! Вон, в штанах. Глянь, если не веришь! Припечатаю на три лба, будешь тогда…
Тут Горыныч усмехнулся и изрыгнул из одной головы огонь, опалил Ивана. Иван смолк… Только еще сказал тихо:
– Не балуйся с огнем. Шуточки у дурака.
Дочь Бабы-яги упала перед Горынычем на колени.
– Возлюбленный мой, – заговорила она, – только пойми меня правильно: я же тебе его на завтрак приготовила. Хотела сюрприз сделать. Думаю: прилетит Горыныч, а у меня для него что-то есть вкусненькое… тепленькое, в простынках.
– Вот твари-то! – изумился Иван. – Сожрут и скажут: так надо, так задумано. Во, парочка собралась! Тьфу!.. Жри, прорва! Жри, не тяни время! Проклинаю вас!..
И только Горыныч изготовился хамкнуть Ивана, только открыл свои пасти, в избушку вихрем влетел донской атаман из библиотеки.
– Доигрался, сукин сын?! – закричал он на Ивана. – Доигрался?! Спеленали!
Горыныч весь встрепенулся, вскинул головы.
– Эт-то что еще такое? – зашипел он.
– Пошли на полянку, – сказал ему атаман, вынимая свою неразлучную сабельку. – Там будет способней биться. – Он опять посмотрел на Ивана… Укоризненно сморщился. – Прямо подарок в кулечке. Как же ты так?
– Оплошал, атаман… – Ивану совестно было глядеть на донца. – Маху дал… Выручи, ради Христа.
– Не горюй, – молвил казак. – Не таким оглоедам кровя пускали, а этому-то… Я ему враз их смахну, все три. Пошли. Как тебя? Горыныч? Пошли цапнемся? Ну и уродина!..
– Какой у меня завтрак сегодня! – воскликнул Горыныч. – Из трех блюд. Пошли.
И они пошли биться.
Скоро послышались с полянки тяжелые удары и невнятные возгласы. Битва была жестокая. Земля дрожала.
Иван и дочь Бабы-яги ждали.
– А чего это он про три блюда сказал? – спросила дочь Бабы-яги. – Он что, не поверил мне?
Иван молчал. Слушал звуки битвы.
– Не поверил, – решила дочь Бабы-яги. – Тогда он и меня сожрет: я как десерт пойду.
Иван молчал.
Женщина тоже некоторое время молчала.
– А казак-то!.. – льстиво воскликнула она. – Храбрый какой. Как думаешь, кто одолеет?
Иван молчал.
– Я за казака, – продолжала женщина. – А ты за кого?
– О-о! – застонал Иван. – Помру. От разрыва сердца.
– Что, плохо? – участливо спросила женщина. – Давай я распеленаю тебя. – И она подошла было, чтобы распеленать Ивана, но остановилась и задумалась. – Нет, подождем пока… Черт их знает, как там у них? Подождем.
– Убей меня! – взмолился Иван. – Проткни ножом… Не вынесу я этой муки.
– Подождем, подождем, – трезво молвила женщина. – Не будем пороть горячку, тут важно не ошибиться.
В это время на поляне сделалось тихо. Иван и дочь Бабы-яги замерли в ожидании…
Вошел, пошатываясь, атаман.
– Здоровый бугай, – сказал он. – Насилу одолел… А где эта… А-а, вот она, краля! Ну, чего будем делать? Вслед за дружком отправить тебя, гадину?
– Тю, тю, тю! – замахала руками дочь Бабы-яги. – О, мне эти казаки! – сразу за горло брать. Ты хоть узнай сперва, что тут было-то!
– А то я не знаю вас! – Атаман распеленал Ивана и опять повернулся к женщине. – Что же тут было?
– Да ведь он чуть не изнасиловал меня! Такой охальник, такой охальник!.. Заласкаю, говорит, тебя до умопомраченья. И приплод, мол, оставлю: назло Горынычу. Такой боевитый, такой боевитый – так и обжигает!.. – И дочь Бабы-яги нескромно захихикала. – Прямо огонек!
Атаман удивленно посмотрел на Ивана:
– Иван…
– Слушай ее больше! – воскликнул Иван горько. – И правда бы, убить тебя, да греха на душу брать неохота – и так уж там… невпроворот всякого. Хоть счас бы не крутилась!
