Я подумал тогда, что это, в сущности, верно. Не каждая женщина сочиняет стихи или пишет картины. Некоторые из них музицируют только тогда, когда шампанского было много. Но каждая женщина – специалист по моде, хотя б и на прикладном, магазинном уровне. Аранжировка себя и есть ее жизнь в искусстве. Я подумал, как же мы глупы, когда говорим, что любим женщин, если не понимаем такую огромную и важную часть их существа.
Местные ведут себя в этом смысле идеально – причем даже в самых суровых условиях. Я очутился недавно на закрытой распродаже одной замечательной марки. Дело происходило в большом ангаре, где стояли штанги с одеждой, но не было не только кабинок для примерки, но даже и зеркал. В очереди рядом со мной были и молодые девушки с парнями, и почтенные дамы с кавалерами, но, как только прозвенел звонок, и девушки, и дамы разделись с проворством профессиональных стриптизерок и в одном белье побежали примерять наряды. Их кавалеры, бережно держа в руках снятые ими платья, двигались вслед за ними, живо обсуждая каждую перемену гардероба. В отсутствии зеркал женщины могли определить эффект своего наряда лишь по подробным репликам мужчин и красноречивым взглядам других женщин.
Меня поразил уровень искусствоведческого анализа, к которому прибегали мужчины. Можно было подумать, что все они закончили колледж Сент-Мартинс или читают по утрам модные журналы. Ни следа нетерпения, ни черты неудовольствия даже тогда, когда дама набирала десяток одинаковых предметов в пластиковый мешок и носила их за собой, как бездомная на Елисейских Полях. И ни у кого – ни у кого! – я не заметил свойственного нам, русским, яростного желания эти вещи отобрать и, в порядке дополнительной скидки, скинуть, к примеру, на пол.
Франция – вполне себе социалистическая страна. В здании Национальной ассамблеи есть магазин сувениров, в витрине которого я однажды увидел замечательный предмет, достойный выставки соц-арта, – пара кухонных варежек-прихваток. На одной написано – «Правая». На другой – «Левая». Между собой не различить.
Я не раз слышал, что французы обленились и не любят работать. Все, что им нужно, это неспешный обед
В стране принят закон об ограничении рабочего времени. Француз имеет право трудиться 35 часов в неделю – и больше ни минуты не задерживайтесь. Сняли рабочую робу, и на выход.
День международной солидарности трудящихся всех стран, который стал теперь «праздником весны и труда», появился, как мы помним, в честь демонстрации чикагских рабочих. В 1886 году они сражались за восьмичасовой рабочий день. В моем детстве по советскому телевидению все время рассказывали об очередном «весеннем наступлении трудящихся». Фантастика, но во Франции сейчас работники тоже бьются за восьмичасовой рабочий день. И даже больше. Они требуют, чтобы им разрешили работать по ночам и по воскресеньям. Праздник осени и труда, одним словом.
Это, конечно, не люди, стоящие у пультов атомных электростанций, не железнодорожники и не металлурги. Там работа и так не останавливается. Это, прежде всего, работники торговли, которые спорят с профсоюзами, пытающимися прогнать их с рабочих мест. Недавно за свои ночи вступились работники магазина «Сефора» на Елисейских Полях. Этот магазин всегда был открыт допоздна, а теперь власти (по кляузе профсоюзов) решили заставить их закрываться в девять вечера. Напрасно работники прилавка говорили о том, что ночное расписание существует у них с прошлого века, что все привыкли и что треть доходов как раз магазин получают от ночной работы: набегавшись по луврам, турист идет нюхать «Серж Лютенс». Если не дать им потратить денежки в Париже, они оставят их в соседних странах, где профсоюзы посговорчивее.
Защитники рабкласса ничего слушать не желали и даже высказывались в том смысле, что такие бездуховные туристы нам и не нужны. Пусть идут куда подальше – хотя бы в оперу. Причем за безделье высказывались не только левые. Некоторые оправдывали это традицией и христианскими ценностями: вечером надо отдыхать, ночью – спать, а по воскресеньям детей воспитывать и в церковь ходить, а не торговать и по магазинам шастать. Мнения разделились почти пополам. Среди откликов мне запомнился один – француженка говорила, что перед нами классический спор «тех, кто хочет, с теми, кто ничего не хочет». Те, кто хочет, не заставляют работать тех, кто не хочет. Так почему же тогда те, кто не хочет, не дают работать тем, кто хочет?
