Русские туристические агентства заманивают в Париж на Рождество: «тематические балы в старинных особняках, где ели упираются в многометровые потолки с хрустальными люстрами времен Людовиков, сумасшедшие праздники в жгучих кабаре, где блеск перьев, бриллиантов, улыбок и блесток сливается с грохотом канкана, нотами беспечного шансона, беспринципными танцами и брызгами шампанского». Перед этой рекламой мое воображение в бессилии отступает. Но я все же рискну предупредить любителей беспринципных танцев, которые как раз проще сплясать в Москве.
Рождество в Париже – это не дрызги шампанского, а пустые, как в августе, улицы. Горожане не уехали, но забаррикадировались (и не в жгучих кабаре, а в своих домах, куда вас не позовут), солнца не в пример меньше, не снег, но дождь, рестораны переполнены, а в магазинах все покупают ненужные подарки, чтобы передать их курьерской службе Рождественского папаши.
Подарки – такой дополнительный рождественский налог, который берут с населения, из последних сил испытывающего свою покупательную способность. Итоги сбора будут понятны позднее, потому что в первые недели после праздников люди опять потянутся в магазины. Не потому, что они догуливают Рождество. Они приносят подарок обратно – вместо того, чтобы передаривать по цепочке. Ведь во многих случаях его так и преподнесли – с кассовым чеком, чтобы можно было вернуть и взять деньгами.
В церквях обновляются вертепы с фигурками, изображающими поклонение волхвов. В прошлые годы самый большой вертеп устраивался на площади возле Ратуши, сейчас, возможно, без него обойдутся, потому что рождественская символика может больно задеть нежных представителей других религий. Франция изо всех сил пытается остаться светской страной – почти до смешного.
Впрочем, разлад в календарях легко сглаживается шампанским. Дрязги идеологий и конфессий для меня, как и для многих моих соотечественников, – прекрасная экуменическая возможность пить начиная от католического Рождества Христова в старом году до русского старого Нового года в новом.
Что же касается Рождественского папаши, я и сам немолод и хитер. Создается впечатление, что этот французский Санта-Клаус что-то хочет мне продать, а за это положит какую-то мелочь мне в носок. Особенно если я опять забуду носки у камина. Этому не бывать. У меня в квартире два камина, но они наглухо заделаны, так что он не ворвется.
Когда лет двадцать назад я, подпрыгивая от счастья, писал свой первый путеводитель по Парижу, в нем набралось страниц пятьсот. А может, шестьсот – и это было всё про разные места в городе. Сплошь интересные места. Теперь, когда я пытаюсь кому-то про них рассказывать, я понимаю, что не все они для меня одинаково важны. О многих я уже и не помню. Зато в другие возвращаюсь то и дело – и совсем не потому, что они рядом.
Мне страшно везет в Париже – я все-таки не хожу на работу. Поэтому, когда я спускаюсь на улицу, мне не надо садиться в машину, бежать в метро или на автобус, у меня нет особой цели, можно идти куда глаза глядят. Но ведь глаза просто-таки разбегаются. Былинный вопрос – направо, налево или прямо – в Париже написан на каждом камне.
В долгих прогулках я обнаружил, что блуждания без цели обязательно куда-нибудь приводят. И чаще всего в одни и те же точки города. Я много раз пытался составить свой, но все же объективный список: двор Пале-Рояля, кафе Монпарнаса и его кладбище. Блошиные рынки. Игрушечные магазины. Пассажи. Начинал и бросал, потому что каждый раз сомневался, да и список снова стремился стать путеводителем. Пока наконец я не махнул рукой и не решил: есть такие места, куда ходить обязательно, да ты не ходишь, и такие, куда всегда зайдешь, хоть и не собирался. О них и сказку говорим.
В самом начале Елисейских Полей есть место, называемое «квадратом Мариньи». Почему квадратом? Просто когда болото (а Елисейские Поля были болотом) делили на участки, их назвали квадратами. В каждом квадрате есть что-то свое – где театр, где ресторан, а в квадрате Мариньи с 1887 года собираются коллекционеры марок. Маленький рыночек открыт по четвергам, субботам и воскресеньям.
Вы когда-нибудь коллекционировали марки? Или открытки? Если да, вы знаете, что за безумцы все эти филателисты и филокартисты. В 1860-м их выгнали из Пале-Рояля и Люксембургского сада, и они, должно быть, бродили по Парижу со своими альбомами, не зная, куда приткнуться. Была франко-прусская война, пруссак рвался к столице, лютовала Парижская коммуна, Свобода вставала грудью на баррикадах, а они все перекладывали пинцетом сокровища и встречались нелегально, как нынешние торговцы кокаином, пока, наконец, один богатый коллекционер не подарил городу этот кусок земли практически под стенами президентского дворца. Подарил не просто так, а с условием, чтобы его товарищи по счастью могли там собираться и меняться своими драгоценными бумажками.
