Однако после революции негр заделался якобинцем и донес на свою бывшую госпожу, обвинив ее в том, что она поддерживала роялистов. В 1793-м дю Барри была арестована и казнена. Когда же революционеров тоже стали арестовывать, Замор бежал из Парижа, вернулся только в 1811 году, работал учителем и славился настолько скверным характером, что потерял работу и умер в бедности.
Однако несколько лет назад старинная реклама сделалась мишенью нападок. Ассоциации по борьбе с расизмом вроде «Бригады по борьбе с негрофобией» проводили демонстрации, требуя похоронить вывеску в запасниках музея истории Парижа. В городском совете их поддерживали депутаты-коммунисты, потому что вывеска «приучает к образу черного, который должен служить белому». Множество претензий и к слову «негр», которое считается расистским почти во всех европейских языках. Русский остается едва ли ни единственным, где это слово не несет уничижительного оттенка, в отличие от «черного» или «чернокожего», которые со времен «Мистера Твистера» являются не столь желательными.
Тем более что историки не склонны видеть в паре на картине именно Замора и дю Барри. Они указывают на сюжет, который сложнее, чем обычно излагается. В частности, непонятно, кто кому прислуживает. Недаром белая девушка держит в руках поднос с кофейником, а негр облачен в салфетку и явно готовится вкусить горячий шоколад. И ром, который он держит в руке для того, чтобы полить им ромовую бабу, обещает ему новые радости. Не зря он с таким аппетитом смотрит на прекрасную подавальщицу.
Леваки были убеждены, что надпись должна исчезнуть, и как можно скорее. Раз во время нацистской оккупации на парижских улицах висели вывески и объявления, унижавшие евреев, а потом все они были сняты, почему вывеска с негром должна стать исключением?
Защитники же прошлого старались объяснить, что этот довод односторонен. Они говорили, что изображение «Радостного негра», в отличие от юдофобских плакатов, не была изготовлено с какой бы то ни было расистской целью. Более того, когда фашисты пришли в Париж, они повели такую же борьбу с присутствием в городе памяти о левом и коммунистическом прошлом Франции, уничтожая любые следы в виде памятников, названий улиц и тех же вывесок. Точно так и действуют сейчас леваки, опять же считая, что они захватили Париж навсегда.
Надпись и картина на площади Контрэскарп, как полагали многие жители квартала, существует уже пять поколений и вполне может остаться в качестве одного из свидетельств прошлого Парижа. Достаточно лишь прикрепить на стене здания соответствующую пояснительную надпись. Но обижаться не запретишь, так что не ищите больше
Сад, в котором я стою, похож на дачку. Скромную, подмосковную, даже не на шести сотках, а на двух. Три дерева: магнолия, яблоня и груша. Розы, газон, в углу крапива. Два мраморных ангелочка прикладывают пальцы к губам. Не говори никому! Это тайный сад, секретный сад, о котором в Париже ходят легенды. Просто так сюда не попасть.
Сто с лишним лет главный магазин марки Hermés, его витрина и штаб-квартира, располагаются в доме 24 по улице Фобур Сент-Оноре. Находятся они, кстати, легко, с первого взгляда – на углу старого многоэтажного дома, на самой крыше стоит всадник, поднимающий в качестве знамен два эрмесовских «каре».
Дом на Фобур Сент-Оноре чем-то похож на уменьшенную модель самого Дома Hermés. На первых этажах – магазин, чуть повыше – музей, который начал собирать отец-основатель Эмиль-Морис Эрмес и продолжили дети и внуки, еще выше до сих пор расположены мастерские. Можно было бы, наверное, найти для них место подешевле, чем золотые квадратные метры на самой богатой улице Парижа, но им важно то, что традиции не меняются, что дом остается домом, что они – семья, что – в отличие от других марок («не будем показывать пальцем») – они не коммерсанты, а артисты, художники, поэты. А на самом верху дома, на крыше спрятана главная тайна. Под копытами всадника разбит сад, в котором осенью собирают яблоки, а трава зеленеет круглый год.
О нем знают, потому что в его честь парфюмер Жан-Клод Эллена создал свой
У сада есть хозяин. Вернее, хозяйка.
– Как жаль, что я не могу вас приветствовать на вашем языке, – встречает меня Ясмина Демнати. На Фобур Сент-Оноре ее знают все, она ухаживает за террасой. – Я так люблю вашу литературу. Bulgakov, Tolstoy. А еще Vladimir Vladimirovitch Mayakovskiy. Как я жалела Обломова. Бедный, бедный Илья Ильич Обломов!
